Авторизация



Пощады не жди PDF Печать E-mail
Автор: Робин Антони   
12.03.2011 21:18

Военнопленных в Югославии бьют, пытают и морят голодом

В одном из опубликованных нами ранее очерков об обстановке на Балканах рассказывалось о судьбе канадца хорватского происхождения Ника (Зелжко) Гласновича. командира действующей в районе боснийского города Томиславграда бригады, носящей имя короля Томислава.

Оказалось, что у полковника Гласновича есть брат-близнец Джо по прозвищу «Дэвор», который попал в плен и пятнадцать месяцев пробыл в сербских тюрьмах и концлагерях. Как вы узнаете из статьи нашего корреспондента Робина Антона, его освобождение за крупный выкуп в августе прошлого года оказалось крайне своевременным.

Уроженец боснийского городка Бихач, Джо Гласнович попал в Канаду еще ребенком. Когда в Югославии начался вооруженный конфликт, он, возмущенный сообщениями о творимых сербами жестокостями, пошел добровольцем в армию Хорватии.

Дэвор прибыл а Загреб, столицу Хорватии, в декабре 1991 года, а в январе следующего года его направили в Осиек на краткосрочные трехнедельные курсы начальной военной подготовки. Из Осиека он попал в Иванич Град, а затем в военный лагерь в районе хорватского города Кумровича, где и закончил курс обучения. В апреле Дэвор оказался на передовой в районе деревни Суич (Босния-Герцоговина). Боевые действия там имели характер полупартизанской войны. 4 мая 1992 года во время рейда в тыл противника Дэвор попал в плен к сербам. Здесь ему предстояли пятнадцать месяцев пыток и унижений...

Корреспондент журнала «Солдат удачи» Робин Антони встречался и беседовал с Дэвором во время его лечения в госпиталях Хорватии и Канады. Вот что рассказал ему Дэвор.

— Однажды ночью нас подняли по тревоге, а на рассвете мы получили приказ совершить короткий рейд в тыл сербов.

Наша группа состояла из двадцати человек, набранных «с бору по сосенке» в спешном порядке из различных частей. Мы выступили колонной, растянувшейся метров на четыреста. Я шел последним, таша на себе ручной противотанковый гранатомет и карабин. По пути мы минировали дороги.

Вскоре прервалась радиосвязь, а около половины девятого утра мы наткнулись на сербов в районе деревушки Ревно, километрах в десяти вглубь территории противника на восток от Суича. Выбрав удобную позицию, наш отряд затаился. В это время сербский грузовик с боеприпасами нарвался на одну из поставленных нами мин. Мы открыли по нему огонь из гранатомета. На помошь водителю грузовика подоспел на тракторе боец местного отряда самообороны, но наши снайперы быстро «срезали» его. Однако спустя еще полчаса показался сербский бронетранспортер, а за ним и полный грузовик пехоты.

Наши снайперы открыли огонь по грузовику с сербами, убив водителя и сидевшего в кабине солдата и ранив нескольких, находившейся в кузове. Однако многим сербам удалось уйти в лес. Бронетранспортер также скрылся в лесу. Придя в себя и перегруппировавшись, сербы, которые находились выше

К половине десятого стрельба затихла, но нам так и не удалось восстановить радиосвязь. Сербы снова открыли сильный огонь, но теперь пули летели с левого фланга. Стало ясно, что нас постепенно окружали. Плохо зная местность, мы начали постепенно отходить, пытаясь оторваться от противника. Вот тогда-то я и еще четверо солдат отстали от основной группы.

Я занял позицию у дороги и отстреливался, поджидая появления удобной цели для своего РПГ, пока не был ранен в бедро пулей снайпера. Один из нашил хотел помочь мне, но я махнул ему, чтобы он убирался, так как мое положение было безнадежным. В том бою сербы потеряли десять человек убитыми. Трое наших исчезли бесследно, а я попал в плен.

Меня окружили человек двенадцать сербов. Вскоре подошли еще несколько сербских солдат. Они приняли меня за моего брата Зелжко, командира бригады, носяшей имя короля Томислава. Мне отрезали левое ухо и жестоко избили. Затем у меня забрали все деньги, оказавшиеся в карманах, и заставили раздеться, оставив в одних трусах и свитере. После этого сербы связали мне руки и потащили волоком по камням и кручам, сменяясь каждые двадцать минут, - у меня до сих пор на ногах шрамы от этой «прогулки». Потом, заставив меня держать связанные руки над головой, сербы опять били меня, лежачего, ногами, сломав несколько ребер. После этих побоев я три недели харкал кровью.

Меня отвезли в Купреж. Там один серб начал пытать меня, отрезая кусочки ткани от носа, пока патруль военной полиции не отогнал его.

Местные жители, столпившись вокруг, готовы были растерзать меня, посадить на кол и зажарить заживо, как на вертеле. И это не было пустой угрозой.

На следующий день меня перевезли в Книн, где оказали медицинскую помощь — наложили гипс на всю нижнюю часть тела, от пальцев ног до живота. На двенадцатый день мне завязали глаза, бросили в бронетранспортер и вместе с еше несколькими пленными повезли куда-то. Через минут двадцать бронетранспортер остановился, нас перегрузили на грузовики и опять повезли. Устроившись по бортам машины, сербы били нас палками и прикладами. Я-то еще лежал, так как был в гипсе. А вот остальные пленные вынуждены были всю дорогу стоять на коленях. Избиение продолжалось все восемь часов пути до Градишка. Нас мучала жажда — ведь пить нам не давали. Один из наших парней умер. Он навалился прямо на меня, так что я чуть не задохнулся. Еще один парень, находившийся на другом грузовике, также скончался.

Нас привезли в один из тюремных госпиталей в Банья Луке, в приемном отделении которого я провалялся целый месяц. Вся «медицинская помощь» заключалась в том, что сербы избивали меня, тушили сигареты о мои руки, били прикладами между лопаток. А один охранник вообще орудовал прикладом, как бейсбольной битой. От побоев у лежавшего рядом со мной раненого открылось внутреннее кровотечение, и он скончался. Говорили, что за тот месяц, что я пробыл в госпитале, сербы в другом тюремном госпитале убили двенадцать человек.

Однажды, когда нас вывели во двор, один из охранников сильно ударил меня по почкам и по основанию шеи. Этот паразит явно знал, кула надо бить, чтобы было больнее — меня как молнией ударило. Он бил и бил меня по лицу и шее, а в это время другой охранник развлекался, нанося мне удары деревянной палкой сзади по спине и ягодицам. Я почти потерял сознание.

Месяц спустя меня перевели в лагерь военнопленных в Манжаче. Там нас почти не били, но зато морили голодом. От истощения многие падали в голодные обмороки. На наше счастье, лагерь стали посещать представители Красного Креста, а то бы мы все передохли. Я был в таком состоянии, что три недели не мог помочиться, а один пленный-мусульманин промучился целых пятьдесят дней.

По соседству с нашей камерой была камера-одиночка, где днем и ночью каждые полчаса сербы избивали очередного пленного. Некоторых забили насмерть. Двоих из них я знал — это хорват по фамилии Бендер и мусульманин Филлипович. Заметая следы, сербы перед посещением лагеря представителями Красного Креста старательно смывали кровь со стен камеры пыток

7 августа в наш лагерь на двух десятках автобусов привезли тысячи полторы военнопленных из местечка Омарск. В дороге конвоиры заставили их стоять на коленях и жестоко избивали цепями и дубинками. По прибытии оказалось, что шестеро военнопленных от нанесенных в пути побоев скончались, а еще четверо едва подавали признаки жизни. Тогда сербы стали топтать умирающих ногами, а потом прикончили их, перерезав горло.

Меня, как и многих других, представляли как наемника, хотя девяносто пять из каждых ста находившихся в лагере пленных имели вполне мирные профессии. Сербы очень хотели выдать лагерь в Манжаче за лагерь для военнопленных, хотя на самом деле это был настоящий концлагерь.

Через месяц пребывании в Манжаче нас погрузили на машины и куда-то повезли. Мы подумали, что нас собираются перевести в лагерь военнопленных сербской армии для проведения предварительного следствия. Сербские солдаты говорили, что нас готовятся обменять на сербских военнопленных. Но мы то знали, что это обман. На полдороги сербы остановили машины, якобы для того, чтобы дать нам возможность сходить «до ветру», а потом поставили нас с поднятыми над головой руками лицом к какой-то стене и добрых полчаса избивали...

Первый месяц пребывания на новом месте был психологически самым тяжелым. Например, весь наш ужин состоял из горстки вареного риса и кусочка хлеба. Однако начинать есть без приказа охранника запрещалось. Прождав напрасно часа три, мы наконец решались постучать в дверь камеры и просить у охранников разрешения приступать к ужину, «Нет, нет. Без нас не начинайте», — ухмыляясь, отвечали те.

Через год меня перевели в камеру, где сидели человек шестьдесят отпетых сербов-уголовников. Официально они сидели за убийство своих сограждан, хотя на самом деле на руках каждого из них кровь сотен хорватов и мусульман. Один такой изверг лично убил сто тридцать пять мусульман, однако в тюрьму попал по обвинению в убийстве какой-то сербской семьи.

Первый месяц был ужасным — уголовники всячески издевались над нами, а троих заключенных-мусульман ежедневно избивали. Следующие два месяца были еще более страшными. По сей день не перестаю удивляться, как мне удалось пережить все это морально и физически. У меня была сломана нога, и я ковылял на костылях, но вынужден был стоять и терпеть издевательства и побои.

Условия последних полутора месяцев моего заключения оказались совсем нечеловеческими. Я читал об Аушвице и других фашистских концлагерях, но они не идут ни в какое сравнение с тем, что творилось в гражданской тюрьме Банья Луки, куда меня перевели. В крохотной камере нас, до предела изможденных, измученных и истощенных морально и физически, было набито девять человек.

В таких условиях человек не протянет и трех месяцев. Еще неделя такой «жизни», и я бы сыграл в ящик. Каждый день охранники избивали нас бейсбольными битами. Большую часть дня нас заставляли стоять на нарах лицом к стене со сложенными за спиной руками.

На прогулку и в душевую мы обязаны были бежать трусцой по двое с низко опущенной головой и сцепленными за спиной руками. Конвоиры развлекались тем, что приказывали: «А ну-ка, ты, слева, оседлать правого и пару кругов вприпрыжку, живо!» В любой момент тебя могли ударить ногой или коленом в подлых. Однажды меня заставили проползти по тюремному дворику метров двести по-пластунски, словно под огнем во время боя.

Как-то вечером, незадолго до отбоя, двое охранников вломились в нашу камеру, набросились на заключенного мусульманина, повалили его на пол и долго избивали ногами. Затем они повернулись ко мне и приказали встать на колени. Один охранник, ухватившись за койку второго яруса, с размаху стал бить меня ногой сзади, а другой начал «обрабатывать» меня спереди. От побоев у меня открылось внутреннее кровотечение. Когда это им надоело, охранники ушли, но вскоре вернулись с большими бейсбольными битами и начали жестоко избивать мусульманина, говоря мне при этом: «А ты, хорватская морда, готовься, ты следующий!» Я подумал, что это конец — биты я не перенесу. Наконец охранники оставили в покое мусульманина, и один из них обратился ко мне: «Ну, а теперь ты, хорват. Иди сюда». Но когда я приблизился к нему, он почему-то сказал: «Бита — для скотины, а не для людей. Марш на свое место».

Когда они ушли, я сразу бросился к телефону — благодаря стараниям представителем Красного Креста начальство тюрьмы в Манжаче разрешало нам разговаривать с родными.

Мне были предъявлены обвинения в военных преступлениях, ни одного из которых я не совершал. Началось следствие, и мне назначили адвоката-серба. Доказать что-либо обвинение не смогло.

Главный обвинитель попросил суд отложить заседание якобы для поиска новых свидетелем по моему делу. А поскольку я к тому времени уже один раз представал перед судьей, я подумал, что до третьего заседания суда не доживу. Однажды за мной пришли. Я подумал, что меня хотят перевести в камеру-одиночку, но меня просто заставили подписать какие-то бумаги. Так как они не могли найти сколько-нибудь надежных свидетелей якобы совершенных мной преступлений, главный военный обвинитель был в конце концов вынужден снять их, и я был освобожден.

— Как Вы относитесь к сербам вообще и к державшим Вас в заключении в частности?

— В каком-то смысле мне их жалко. Я попытаюсь объяснить, в чем тут дело. В течение десятилетий югославские политики и яйцеголовые обманывали сербов, рассказывая о страшных зверствах, якобы творимых хорватами во время Второй мировой войны. И сербы верили совершенно невероятным вещам. Вот откуда у них такая ненависть. Их интеллигенция виновата в растлении собственного народа. Как ни странно это звучит, но это так.

— Хорваты и мусульмане ладили между собой в заключении?

— Да. Не было никаких недоразумений – мы были по уши в одном и том же дерьме. Мусульман тоже обманули, потому что исламские лидеры, призвавшие их взять в руки оружие, оказались отъявленными фундаменталистами. Но простых пленных мусульман мне жалко. Эти парни, когда им случалось изредка получить продуктовую посылку от родных, всегда делились со мной.

Захваченных в плен сербы освобождали в основном за выкуп. Без него шансов на освобождение было мало. Чаще же военнопленных, особенно мусульманской национальности, попросту убивали.

Освобождение стоило дорого: если тебя приговаривали на срок меньше шести лет, то за каждый год полагающейся отсидки следовало заплатить до тысячи немецких марок.

У Дэвора Гласновича были серьезные основания опасаться что с каждым днем пребывания в заключении его шансы остаться в живых катастрофически тают. Раз за разом сербы сообщали ему о якобы скором освобождении, но каждый раз оказывалось, что «нашелся новый свидетель» по его делу. И это повторялось неоднократно. Дэвор чувствовал: еще несколько дней — и его убьют.

Во время пребывания Дэвора в заключении его мать, Неда Гласнович, приехала в Хорватию и настойчиво пыталась войти в контакт с сербскими властями, чтобы добиться освобождения сына. Сербские чиновники издевались над чувствами убитой горем женщины, раз за разом говоря ей, что суд откладывается и что ее сын будет осужден за совершенные им зверства. В защиту Гласновича выступили различные организации и общественные деятели, однако тот факт, что его брат был командиром одной из лучших хорватских бригад, явно не шел Дэвору на пользу.

Сумма выкупа, которую требовали сербы (причем наличными), постоянно росла, но Неда предпринимала все, что было в ее силах, чтобы собрать нужные деньги. Любовь матери не знает преград, и Неда с помощью своей сестры, тоже уже далеко не молодой женщины, собрала в конце концов сумму, эквивалентную двадцати тысячам канадских долларов.

Передача денег была opганизована через посредника, работавшего в канадском консульстве. Так как канадские официальные лица не хотели иметь прямого отношения к уплате выкупа, считалось, что эти деньги переданы сербской стороне в «уплату за услуги адвоката».

После того, как договоренность с сербами была достигнута, посольство Канады в Белграде перевело деньги на счет адвоката Дэвора. Поговаривали, что деньги эти поделили между собой обвинитель, судьи и адвокат Дэвора.

После лечения в госпитале Загреба Дэвор Гласнович был переправлен в Канаду для дальнейшего лечения и реабилитации.

Наш корреспондент Робин Антони совершает регулярные поездки на Балканы, откуда он привез несколько репортажей о различных аспектах происходящего там конфликта.

 
 
Рейтинг@Mail.ru

Яндекс.Метрика