Авторизация



Ненужная война PDF Печать E-mail
Автор: Борис Земцов   
15.05.2011 08:28

Русские добровольцы воюют в Сербии — как выглядит эта война вблизи

В марте-апреле 1993 года в составе русского добровольческого формирования я находился на территории некогда входившей в состав СФРЮ республики Босния и Герцеговина. Принимал участие в боевых действиях. Виденное и пережитое легло в основу предлагаемых вашему вниманию записей.

Фото: архив автора

Дорога

Наконец-то мы в движении. Поезд, похоже, уже по традиции опоздал аж на четыре часа. Была возможность немного рассмотреть тех. кто через несколько дней станет боевыми товарищами.

Нас сопровождают Юра С. и Евгений Н. Они, как я понял, успели повоевать в Югославии и теперь от личного участия перешли к содействию вербуют и отправляют туда группы добровольцев. Наша группа, по их признанию, самая большая за последнее время.

Я далек от иллюзии, что в Югославию драться за правое сербское дело едут лишь убежденные приверженцы русской национальной идеи, постоянные читатели «Нашего современника» и «Русского Вестника», участники патриотических митингов и пикетов. Война есть война и притягивает она в первую очередь, разумеется, людей жестких. Тем не менее действительность превзошла все ожидания.

Изрядная часть группы, похоже, просто шпана. Характерный жаргон, зонные дерганые манеры, наколки. У двоих свежие фингалы. Постоять среди этих парней десять минут, поймать обрывки разговора ясно, что в Югославию едут они с какими угодно, только не с политическими целями.

Мы едем в поезде Москва — София. Пассажиры вагона процентов на 70 — «челноки», едут в Турцию через Болгарию. Эти люди обратили внимание на практически полное отсутствие багажа у нас (особенно в сравнении с их громадными тюками) и искренне недоумевают: как же так — ехать за границу с пустыми руками.

Продолжаю присматриваться к своим попутчикам. Почти половина — казаки. В основном с Дона, но есть и уроженцы Ставрополья, сибиряки. Они страшно горды принадлежностью к казачеству, держатся свысока. Обратился к ним по незнанию «мужики!», в тот же миг был жестко одернут: «Мы не мужики, а казаки». Оказывается в их сознании уже четко отложилось: русские мужики это, по сути, второй сорт, казаки — это элита.

Что же касается неказачьей части группы, то она представлена москвичами (в основном), питерцами и туляками. Поехавших по чисто политическим мотивам немного. Едут, чтобы проверить себя, посмотреть заграницу, заработать валюты. Лично мне последний мотив кажется странным: общеизвестно, что в горячих точках Югославии нуждаются не в наемниках, а в (большая разница) добровольцах. Однако меркантильный расчет скорее не вина, а беда этих людей. Похоже, кто-то накануне долго и старательно внушал им, что сербы всем воюющим на их стороне отваливают сполна.

В Сучаве (Румыния) мы сходим с поезда. Отсюда мы должны выехать до Тимишоары, откуда до югославской границы рукой подать. Столь сложный вариант попадания в Югославию кажется нам странным, если не подозрительным. Юра и Женя объясняют все дополнительными мерами предосторожности. Объяснения неубедительны. Не первый год существует прямой железнодорожный маршрут Москва — Белград (авиатранспорт, разумеется, не в счет, он баснословно дорог). Неужели нельзя было воспользоваться поездом? Похоже наши «отправители» попросту экономят на нас. Ехать на перекладных (через Сучаву и Тимишоару) куда дешевле, чем прямым поездом. Впрочем, всерьез по этому поводу никто не сетует. Трудности дороги ничтожны в сопоставлении с масштабом задач, которые нам предстоит решать через денек-другой. Шутка ли, мы окажемся в самой горячей точке планеты. Окажемся не туристами, не посторонними, праздными наблюдателями, а участниками событий.

Опять в поезде. Обстановка, в которой мы сейчас пребываем, меньше всего соответствует пафосу высоких идей. Вагон, как и весь поезд, грязен и тесен. Места только сидячие. Липкая духота пополам с жесткими сквозняками. Кое-кто из моих попутчиков излишне весел. Это благодаря изрядной дозе румынской водки. Откуда у них валюта, ведь рубли в этой стране никакой ценности не имеют? Мой словоохотливый сосед Володя Ц. (юркий люберецкий парень, способный ввязаться в разговор на любую тему и по любому поводу, он уже успел получить кличку Бес) доверительно сообщил, что казаки «толкнули» в Сучаве что-то из гуманитарной помощи.

Позже выяснилась долгая предыстория этой фразы. Оказывается наши (т.е. входящие в состав нашей группы) казаки до того, как погрузиться в поезд, месяц жили в подвалах одного из московских монастырей. Жили не тужили, ждали выездных документов. Подрабатывали на хлеб и водку разгрузкой гуманитарной помощи, присланной на адрес этого монастыря аж из самих Соединенных Штатов. Ворочать тяжелые коробки, заброшенные в Россию сердобольными американцами и не пошарить в самих коробках для них, видимо, невозможно. Что-то было истреблено под монастырскими сводами, что-то отправилось в недрах посылочных ящиков в родные станицы, что-то, проделав длинный путь через границы, перекочевало в распоряжение румынских барыг.

В Тимишоаре на вокзале теснота, грязь и тоска, уже знакомые нам по Сучаве. Наши командиры куда-то звонят, куда-то уходят, беседуют о чем-то с красавцем-брюнетом в светлой дубленке. Наконец-то нам адресуется решительное «Вперед». Оказывается, то ли пересекать, то ли вплотную подтягиваться к границе мы будем на такси.

Границ за свои тридцать с большим хвостиком я повидал немало. Приближался к ним самолетом, пароходом, разными видами поездов. На такси ни в одну из стран не въезжал.

Впрочем, въезжать так и не пришлось. Минут через сорок вереница занятых нами такси остановилась у какого-то серого, по всем признакам казенного здания. Вышедший на встречу немалых объемов офицер-пограничник, едва скользнув по нам цепким взглядом, отрезал «нет» и энергично махнул рукой в ту сторону, откуда мы приехали. Первая попытка пересечения румыно-югославской границы окончилась неудачей. Пришлось возвращаться на вокзал.

Какие действия предприняли Юра и Женя в дальнейшем мне не известно. Возможно, все свелось к самой банальной взятке. Возможно, был включен потенциал связей красавца-брюнета. Нас в эти детали никто не посвящал, да нас, по большому счету, это и не интересовало. Главное, что через несколько часов, подтянувшись уже известным способом к румыно-югославской границе, мы. двадцать семь российских граждан, без намека на какие-то трудности эту границу миновали.

Автобус, встречавший нас на той стороне, оказался обитаемым. Помимо шофера, там находился громадного роста чернобородый детина, сносно владевший русским. Он сверил список нашей группы с какими-то своими бумагами и, с места в карьер, едва поздоровавшись, сип предупреждать нас о недопустимости присвоения и утери оружия и снаряжения. Он зачитал длинный перечень военного имущества, пропавшего с помощью наших соотечественников, ранее побывавших на югославской земле. Воровать, тем более у православных братьев-славян, нехорошо, но особого стыда за соотечественников я, признаюсь, не испытал.

Около полуночи въехали в Белград. Внешние приметы страшной войны в городе отсутствуют. Патрулей, военной техники, людей в форме на улицах не видно. Распахнуты двери ресторанов и кафе. Маячат у входа в отели «жрицы любви». Масса целующихся парочек и праздношатающихся стильно одетых парней явно призывного возраста.

Автобус чуть поплутал по переулкам в старой части города и остановился у ничем не примечательного лома. Здесь чернобородый гигант сошел. К великому нашему удивлению, за ним последовали «отцы-командиры». Как будто сутки тому назад кто-то тащил их за язык обещать, что они не просто доставят нас до места, но и воевать будут вместе с нами. Похоже, роль Юры и Жени во всей этой эпопее как раз и заканчивалась передачей в Белграде нас с рук на руки. На прощание они заверили, что дни, потерянные на дорогу, непременно войдут в контракт и будут соответственно оплачены. В сказанное верилось мало...

В дурдоме

Утром мы в пункте назначения. Город называется Вышеград. Расположен в гористой местности на берету быстроводной реки под названием Дрина. Название знакомо. Когда-то курил (в начале семидесятых) сигареты с таким названием, а совсем недавно случайно услышат сербскую песню, в припеве которой несколько раз повторялось название этой реки.

Временно мы устроены на окраине города в двухэтажном коттедже. Оказывается до войны здесь располагался интернат для слабоумных детей. «В дурдом определили», пошутил кто-то из наших. В дурдом — так в дурдом.

Днем на солнце жарко впору загорать. Ночью в каменном неотапливаемом корпусе чертовски холодно. Плюс масса сквозняков в комнатах ни одного целого стекла: или выбиты, или продырявлены пулями. Впрочем, нас сюда насильно не гнали и курортных условий не гарантировали.

Пришел сербский офицер. На ломаном русском объяснил, что о нашем приезде начальство уже знает и завтра кто-то из его представителей нас непременно посетит, «Завтра» по-сербски «сутра». Что ж, сутра так сутра.

Побродили по городу. Он не велик, но сильно разбросан. Многие дома, особенно на окраине, разорены. Из путанных объяснений местных жителей поняли, что здесь жили мусульмане. Похоже, хозяев этих ныне пустующих жилищ в свое время отсюда не очень вежливо «попросили». Мусульмане и хорваты явили миру столько примеров фашизма по отношению к сербам, что иным отношение к ним сербов быть не могло. Странно другое. Те, кто отправлял нас сюда, заверяли, что ничего на стоит получить здесь в личную собственность дом с участком. Не эти ли брошенные дома имелись в виду? Тогда предложение от части сомнительно.

Вечером выяснилось, что в соседних корпусах «дурдома» живут еще несколько русских. Питерский парень Игорь Т. С месяц назад его ранило в ногу. Ранение сложное. Что-то с коленной чашечкой. Нога не сгибается. Парень едва передвигается. Игорь не сетует, не жалуется, но из его рассказа ясно, что в госпитале ему было оказано только что-то вроде первой, самой примитивной помощи. Лечить ногу придется на Родине. Но как туда попасть? В одиночку дорога ему не по силам. Игорь ждет попутчика, с чьей помощью можно добраться до Белграда, а оттуда до Москвы. Другой русский Евгений С, тоже из Питера и тоже после ранения. Пуля мусульманского снайпера, войдя через щеку, выбила несколько зубов и вышла наружу через другую щеку. Сейчас следы от пули на щеках уже едва заметны.

Познакомились с третьим соотечественником, обитающем в «дурдоме». Это Саша Щ. И сербам, и нашему брату-добровольцу он известен под колоритной кличкой Граф. Родом откуда-то из Сибири. Гражданская специальность — повар. К военному делу отродясь никакого отношения не имел, даже не служил в армии. Зато здесь, в Югославии, быстро выделился среди русских добровольцев организационными способностями, сколотил мобильный отряд из нескольких десятков сорвиголов, на счету которого немало смелых, грамотно спланированных операций. Видно, природа щедро наделила Сашку полководческим талантом, и дремал тот талант в человеке, пока обстоятельства его не разбудили.

Для сербов Граф едва ли не национальный герой. «О, Граф», восклицают они, и, восхищенно округляя глаза, цокают языками. Воевать Сашке определенно нравиться. Но воюет он не ради войны, а ради правого дела. «Граф» прекрасно ориентируется в нынешнем хитросплетении политических интриг на Балканах, знает истинную цену «нового мирового порядка». Однако от ура-патриотических, шапкозакидательских настроений «Граф» далек. В самом конце разговора, гася сигарету о край приспособленного под пепельницу осколка мины, он чертыхнулся и неожиданно заключил: А вообще-то, эта война никому не нужна.

Встретив наши недоуменные взгляды, повторил: «Никому! Ни сербам, ни хорватам, ни мусульманам. Да и нам...»

Пока количество дней, проведенных на югославской земле, можно подсчитать по пальцам. Еще не получено оружие, но определено место дислокации. У нас весьма туманные представления о том, чем нам предстоит здесь заниматься. Зато нарастает беспокойство вокруг больных вопросов: зачем мы здесь, в каком качестве, в чьих интересах. «Сербы подставляют нас под пули, сербы на русском горбу выезжают, сербы нас за людей не считают», вот главные темы многих боевых эпизодов, которые спешат пересказать нам наши соотечественники, оказавшиеся здесь на месяц-другой раньше. Эпизоды не выдуманы. Не раз группы, выходившие на задание в сцепке с сербами, оказывались в самый ответственный момент перед лицом смертельной опасности в одиночку. Бывало, что не выполнялись обещания о выделении проводников, прикрытии огнем, своевременном предоставлении боеприпасов.

Роль русских в этой «каше» до конца не ясна. «Ветераны» вспоминают, что первых русских здесь встречали с цветами. Нашу, замечу, немалочисленную группу встретили на румыно-югославской границе только для того, чтобы предупредить, чтобы мы вели себя хорошо (не пили, не воровали и т.д.). Странно, но до сего дня никто из военного руководства с нами так и не встретился. Отсюда и получившие хождение внутри нашей группы недобрые слухи: мы здесь, по большому счету, никому не нужны, наша участь участь пушечного мяса, хотя... В недавней перестрелке, на участке фронта неподалеку от здешних мест, сербы, когда им пришлось особенно туго, стали выкрикивать в сторону позиций мусульман впридачу к ядреным проклятиям что-то вроде: «Эй, мусульмане, с нами русские». Если это все действительно так, выходит, что наш брат, русский, здесь фактор вдохновляющий и мобилизующий. Есть чем гордиться!

Наше пребывание в «дурдоме» затягивается. По-прежнему мы не экипированы, не вооружены. Заняты бездельем. Благо, кормят. Сегодня прибыл кто-то в полувоенной форме, составил список нашей группы, на плохом русском пообещал, что завтра все будет. Позднее выяснилось — это Ивица, представитель сербской обшины города Г.

Оказывается, принцип документального оформления добровольцев, подобных нам, прост. Договор заключается не с армейским подразделением, а с сербской общиной того или иного города. Община платит нам какие-то, похоже, более чем скромные деньги, а также переводит деньги в армейское подразделение за наше содержание и обмундирование. Впрочем, для нас все эти нюансы принципиального значения не имеют. Главное — скорее бы на позиции, скорее бы в дело.

Похоже, «дурдом», временно приютивший нас, уже давно приспособили под казарму. Во всех его помещениях масса предметов напоминает о близости линии фронта. Особенно много патронов: на подоконниках, в шкафах, в ящиках, в цинках, в коробках, проста собранные в кучки по углам комнат. Немало и гранат. Многие из наших уже понацепляли их на свои пояса. Особую тягу ко всему военному проявляют казаки. Оружие, боеприпасы, ремни и прочие фронтовые причиндалы для них предмет своего рода поклонения. Равно как и лампасы, гимнастерки, погоны, фуражки, сапоги и т.д. и т.п. Их походный атаман Леха Б. смуглый, шепелявый, как-то по особенному изящный парень, раздобыл неведомыми путями старенькую винтовку. Моментально забросил ее на плечо и, не расставаясь с нею, посматривает на всех остальных безоружных уже свысока.

Предварительное обсуждение черновика договора о найме на службу вылилось в довольно унизительную процедуру. Похоже, все, что было в нас нездорового, полезло в этот момент наружу. Одни предлагали просить у принимающей стороны «по машине каждому», другие вспоминали о древнем принципе: «если берем город, то на пару дней он наш». Самые неожиданные суммы назывались при обсуждении размеров месячного оклада, компенсаций за ранение, пособия в случае гибели.

Говорили, спорили, мечтали. На говорильню ушло более четырех часов. Результат весьма относителен, ибо, если задуматься, цена подобного договора ломаный грош. С юридической точки зрения он абсурден. По одну сторону этого документа стоит «доброволец», т.е. любой из нас. Однако мы находимся на этой земле, в этой стране почти на нелегальном положении. Наши права, наш статус гражданина государства с нелепой аббревиатурой СНГ здесь никем не подтвержден и не защищен. Если в придачу ко всему у нас после подписания договора еще и отберут паспорта (как это было с нашими предшественниками), мы попросту превратимся в некие бесправные и безымянные существа.

По другую сторону рождающегося в муках документа стоит община города Г. Самое время вспомнить, что сегодня этот город находится на территории независимого государства Босния и Герцоговина. Законно ли его правительство, насколько обоснованны претензии этого государства на город Г., это уже другие вопросы. Факт су-шествования государства Сербская республика тоже оспаривается самым серьезным образом. Выходит, всякий из нас заключил договор с администрацией города, за который спорят два почти не существующих государства. Но выбирать не из чего.

Мы на месте

Сегодня нас привезли на место постоянной дислокации. На первый взгляд, райское место. Горы, сосны, ели, искристые сугробы, хрустальный воздух. Разместились в помещении небольшой турбазы. Комната на пятьдесят коек. Половина занята сербами, половина нами. Единственный источник тепла — «буржуйка» в углу. Однорамные огромные окна. Хлипкая дверь. К утру в помещении температура почти такая же, что и на улице. Благо, одеял у каждого по три-четыре. Разумеется, спим не раздеваясь.

Первое впечатление от ночевки в подобных условиях: не заболеть бы, ибо по всем признакам, лечить здесь некому, некогда и нечем. Да и попросту обидно вот так, в самом начале, схватить какое-нибудь совершенно «гражданское» воспаление легких и надолго выпасть из течения событий, стать обузой для товарищей.

В этом же здании, в одной из комнат на втором этаже, квартирует еще одна группа русских, человек десять: казаки, питерцы, москвичи, один белорус, двое невесть каким ветрами сюда занесенных уроженцев Северного Казахстана. Кое-кто из них здесь уже третий месяц. На наши любопытные бестактные вопросы: «Ну как тут?», они отвечают стандартно-уклончиво: «Нормально».

После более обстоятельных расспросов выясняется, что служба здесь не очень пыльная. Ребята ходят на разведку, сидят в засадах в ожидании караванов, изредка отправляются в рейды. Разумеется, опасность нарваться на мину или схватить пулю в перестрелке присутствует, но она не столь велика. Характер военных действий на этом участке фронта рейдово-диверсионный. Понятие «фронт» здесь очень специфично. По сути, его не существует. Есть достаточно рыхлая линия сербских позиций. Есть не менее рыхлая линия обороны мусульман. Между ними нейтральная, ничейная полоса, на которой периодически появляются как те, так и другие. Всякое столкновение мусульман и сербов, естественно, сопровождается перестрелкой. Группа, чей огонь оказывается менее плотным, как правило, отходит. Такая вот здесь война.

С нынешнего дня для нас начался иной отсчет времени. Подписан контракт. Получено оружие. Каждому по новенькому, в масле, автомату Калашникова. Оружие знакомое, но не совсем родное. Автоматы югославского лицензионного производства. Это может заметить и не специалист. Фрезеровка деталей грубая, шероховатая. Те, кто был с этим оружием в деле, сетуют на его ненадежность: автоматы, бывает, «клинит», после дождя и снега железные части густо ржавеют в течение нескольких часов.

К каждому автомату — пять магазинов. С патронами, похоже, проблем здесь нет. В казарме целый штабель цинковых коробок бери сколько влезет.

Весь день ушел на подготовку оружия к лелу (очистка от масла, подгонка ремней, набивка магазинов патронами и тл.). Надо было видеть, как преобразились ребята, получившие «стволы». Вот она, наглядная иллюстрация старой истины: война тысячелетняя суть настоящего мужчины. Бой, поход, засада, трофеи — это естественно, это зов генов, это возвращение к началу, это умножение энергии. Копание в бумажках, маета в городском гран-спорте, хождение с авоськой по магазинам, говорильня о футболе и политике — это неестественно, это потеря энергии. Да здравствует здоровое мужское начало!

Со вчерашнего дня, со дня подписания контракта, начался наш срок пребывания на югославской земле Обещания отправлявших нас шустрых пареньков о том. что в контракт войдут дни, затраченные на дорогу, оказались болтовней. Много чего обещалось, да мало чего выполнено. Впрочем, сетования неуместны. Жизнь всегда и во все вносит свои жесткие коррективы.

Сегодня получено обмундирование в основном это амуниция югославской народной армии. Китель, брюки, плащ на подстежке из искусственного меха, белье и масса всяких пустяков, призванных облегчить нелегкую солдатскую жизнь. Переодевались, мерили, подгоняли, часто цокали языками, хвалили югославские вещи, отдавали должное заботе о солдате в государстве южных славян. Чего стоят, например, удобные резиновые сапоги на шнурках, на теплой подкладке, вязанный облегающий шлем-маска, теплый пуловер.

Вспоминали родные «кирзачи, вечно сырые портянки, зябкое «хэбэ», костерили отечественный генералитет, интендантов и т.п. Вывод грустен: государство настолько достойно уважения, насколько оно заботится о своем солдате.

Однако восторги по поводу экипировки оказались преждевременными. Местность, куда мы прибыли, и где проведем, по-видимому, большую часть определенного контрактом времени, имеет специфические климатические условия. «Это наша Сибирь», объясняют местные сербы. В последнем сомневаться не приходится. Сейчас середина марта. Внизу, на равнине, не исключено, люди уже загорают. Здесь же 3—8°С- ниже нуля, и снег по пояс. В резиновых сапогах, которые поначалу казались столь симпатичными, по снегу много не находишь. Тем более, что шерстяных (впрочем вообще никаких) носок (да и портянок тоже) нам не выдали. Слишком легкомысленным оказалось для этих условий и выделенное каждому из нас пальтишко на подстежке. Что ж, будем утепляться домашним гардеробом, нанизывать на себя все, что возможно.

И все-таки странно почему нам не досталось ни теплых комбинезонов, ни утепленных курток, ни кожаных высоких ботинок? Русские, которые прибыли за месяц до нас, все это получили. Но... Не в тряпках счастье.

Продолжается взаимное узнавание друг друга. Каждая личность неповторима и уникальна. Мой сосед по койке Серега Л., полный, флегматичный мужчина без малого сорока лет. Бывший техник-пожарный. Он случайно узнал от знакомого о канале оформления документов на выезд в Сербию. Не задумываясь, согласился. Какие бы то ни были политические ориентации у Сергея отсутствуют. В поезде, по дороге сюда, он неоднократно уточнял, нисколько не рисуясь: «За кого будем воевать? За сербов или за хорватов?»

Серега дважды женат, дважды разведен. Живет в коммуналке недалеко от Курского вокзала. Пару месяцев назад его дочиста обокрали.

Серега предельно искренний человек. Вспоминая о былой пожарно-технической службе, на наши хамские вопросы типа: «А взятки-то брал?», «А на лапу-то давали?» он добродушно щурится и кивает: «Брал», «Давали». Своей прямотой Серега мне симпатичен. В отношении причин, заставивших его отправиться в Сербию, он также откровенен: «Поехал денег подзаработать, да заграницу посмотреть». Совсем недавно Сергей доверительно посвятил меня еще в один фактор, что привел его в наши ряды: «Понимаешь, обстановку надо было поменять. Я же недавно лечился от этого дела (здесь он лихо щелкнул себя по кадыку). Врачиха, что уколы колола, и порекомендовала от дружков куда-нибудь подальше умотать. Я и умотал».

Первый бой

Сегодня была первая вылазка. Пришел в казарму серб из комсостава, попросил десять человек. Пошли только добровольцы. Никто никого не назначал, никто ни на кого пальцем не указывал. Собственно, и указывать некому. Жесткой командно-подчиненной структуры в нашем отряде нет. У казаков, что стараются держаться особняком, верховодит походный атаман Леха. Обшее командование чисто условно осуществляет приехавший сюда месяца за два до нас Мишка Ц. Здоровущий парень, родом откуда-то из-под Саратова, также считающий себя казаком.

А вся наша первая вылазка легко уложилась в четыре часа. На машине нас подвезли до линии сербских постов, потом шли пешком по тропинке, след в след. То подъем едва ли не в 45°, то аналогично крутой спуск. Через час выбрались на какую-то высотку. Залегли между сосновых стволов. Серб, что нас вел, объяснил, путая русские и сербские слова, махнув в сторону двух близлежащих, поросших лесом холмов: «Там две высоты, там мусульмане с пулеметами, скоро будем эти высоты брать. Без них дороги вперед нет. Впереди Джанкичи, за ними Г».

Посмотрели по очереди в бинокль. Ничего особенного не увидели. Заснеженные склоны. Ели, сосны, еще какие-то могучие деревья. У подножия одного из холмов аккуратный, с лета заготовленный умелыми крестьянскими руками стожок сена. Вокруг пунктирные линии человеческих следов. Кажется, никакого намека на войну, но нам настоятельно рекомендовано не подниматься в рост — местность отлично простреливается мусульманскими снайперами.

Первая вылазка прошла без единого выстрела. Слава Богу! Большое счастье, что на пути нашем не попалось ни одной мины (и та и другая стороны имеют их в избытке и расставляют повсюду, где только можно). Мины здесь за их внешнее сходство с баночками мясных консервов ласково называют «паштетами». Соприкосновение с «паштетом» ничего хорошего не сулит - ступню или отрывает, или дробит взрывом. И в том и в другом случае инвалидность гарантирована.

Первая вылазка напомнила о нашей поспешной и некачественной экипировке. Нет, резиновая обувь не для гор. Ноги в резиновых сапогах, как бы они привлекательно не выглядели, разъезжаются, скользят, а главное, стынут жутким могильным холодом. «Замерзнуть до костей» — не столь натянутая в подобных условиях аллегория. Ноги уже через полчаса перестаешь чувствовать. Еще через полчаса начинает казаться, что твои ноги это нечто голое, лишенное даже кожи, живьем чувствующее каждый шаг, каждый уступ тропы, каждый порыв ветра.

Снова обращались к завскладом, к интенданту, к другим большим и малым сербским командирам с просьбой выдать нормальные солдатские ботинки. Бесполезно. В ответ слышали уже до тошноты знакомое «Нема» (в переводе не нуждается) и «сутра» (что, как мы уже знали, в переводе с братского сербского означает «завтра»). Совсем как в кабинетах «совковых» учреждений.

Вспоминая во всех подробностях вчерашний день, с удовлетворением отметил, что первый выход в горы перенес отлично. Не отстал, не упал, даже не сбил дыхания. Отрадно, ибо я в группе оказался одним из самых «пожилых». Средний возраст «охотников» колебался от 22 до 26 лет. А мне 37. В придачу порок сердца (диагноз — «недостаточность митрального клапана»). Значит, еще что-то могу.

Впрочем, восторги преждевременны. Разные люди по-разному перенося нагрузки. И «второе дыхание» явление специфическое. У одних оно появляется в середине пути, у других в конце, у третьих — непредсказуемо когда. Так что неизвестно, что было бы и со мной, получи мы приказ отмахать еще километр-другой по горным тропам.

Двоим из нас этот первый марш оказался не по силам. Удивительно, но оба «сдохших» бойца из казаков. Первый Миша Т., омский богатырь, имеющий более центнера веса. С такой массой в горах тяжело. Да и возраст «Капельки», как в шутку окрестили его товарищи, близок к моему «тиражному». Уже через полчаса движения у Мишки сдала «дыхалка», лицо покрылось красно-фиолетовыми пятнами, ноги стали заплетаться и не попадать «след в след». Последнее особенно досадно, ибо подобный способ передвижения в горах лучшее профилактическое средство от «паштетов».

Кстати, «Капелька» из всей казачьей половины нашего отряда наиболее симпатичен. Образован, начитан, с чувством собственного достоинства, чуждый хамскому выпендрежу. Выпускник университета. Гуманитарий. Что толкнуло его, человека более чем здравого и зрелого, на «югославские приключения», однозначно не ответить. Похоже, как и многие из нас, захотел проверить себя. Если выходы в горы станут регулярными, и к той поклаже, что тащили мы вчера на себе (продовольствие, палатки, патроны и т.д.), парню придется нелегко.

Другой «сдохший на марше» — ставропольский казачок Володька Ш., невесть кем и неведомо при каких обстоятельствах награжденный мало ласкающей слух кличкой «Кишечник». Совсем недавно отслужил действительную. Охранял зеков. Носил краповые погоны внутренних войск. Здоровье у «Кишечника», похоже, совсем неважное. Еще в «дурдоме» он обращал на себя внимание жутким гулким «лагерно-камерным» кашлем. Вчера же на тропе, уже через полчаса ходьбы он схватился за бок, отстал. Видели, как его рвало желчью. Этому парню придется туговато.

Однако, в первой горной вылазке Володька «Кишечник» проявил себя не только как обладатель хлипкого здоровья. У парня характер! Задыхался, спотыкался, блевал на тропе, но никому не позволил тащить свой подсумок, автомат, сумку с гранатами. В ответ на все предложения о помощи посылал на известные буквы. Личность!

Перебирая в памяти детали вчерашнего дня, подумал и другом: конспирация конспирацией, патриотизм патриотизмом, доверие довернем, но было бы очень правильно каждого, кто изъявил желание помочь братьям-сербам, пропустить через медиков-специалистов. Чуть побольше хлопот сначала, гораздо меньше проблем потом.

Принято решение выставлять ночные караулы. Решение, безусловно, верное, ибо по прямой до мусульманских позиций от нашей казармы-турбазы всего ничего. Сербам же заниматься такими пустяками, как ночная охрана базы, похоже, просто несвойственно. Подход совершенно российский: «авось» не подберутся, «небось» не вырежут.

Стоим по два часа. Совсем как некогда в советской армии, на срочной службе. Выпал жребий стоять от двух до четырех. Вспоминал Житомир. Львов и Ужгород, где некуда выполнял «почетную конституционную обязанность по защите социалистического Отечества».

Еще раз убедился, что резиновые сапоги — обувь вовсе не по сезону. Вот бы раздобыть шерстяные носки. Знали бы, где придется находится, и какой будет уровень экипировки запасли все из лома, но... Люди, нас отправляющие, клятвенно заверяли: с экипировкой никаких проблем, шмотки армейские эфэргевские,  «все по люксу», все чуть ли не с натовских складов.

Группа «охотников» ходила в засаду. Ждали, по словам сербов, караван с оружием и снаряжением для мусульман. Просидели часа три в снегу, вернулись, так никого и не дождавшись. Если бы не мины, не вероятность напороться на снайпера, встречную засаду и т.д.. это не боевая операция, а «мероприятие» в рамках военно-патриотической показушной игры «Зарница». Кто-то из нас уже предположил, что подобным образом и пройдет весь срок нашего контракта («походили, посидели, вернулись»)

Рейд

Не писал больше недели. Не было возможности.

В среду к вечеру в казарму пришли сербские командиры. Объяснили: ночью операция штурм двух высот, без которых развитие наступления на Г. невозможно. Подчеркнули: операция займет максимум день, поэтому выход налегке без палаток, без котелков, без продовольствия, без одеял, брать только оружие, патроны, гранаты.

Подобное предложение отряд принял без знтузиазма. Сербам напомнили о данных ими обещаниях обеспечить всех теплой одеждой и нормальной обувью. На стихийно возникшем митинге решили единогласно: ни на какую операцию никому не идти до тех пор, пока должным образом не экипируют. На этом и порешили. Сербы ушли недовольными. Через час в казарму вошел наш командир Мишка Ц. Где он был, сказать трудно, но стоявшие с ним рядом учуяли запах ракии. В путанной и сбивчивой речи он призвал всех пойти сербам навстречу, и принять участие в операции.

Поворот «на сто восемьдесят» в поведении Мишки был расценен однозначно: налили ему сербы пару стаканов вот он и «запел» по-другому. Впрочем, вслух подобных упреков Мишке никто не высказал. Каждый задумался. Первая серьезная операция, ответить сербам отказом значит зарекомендовать себя хлюпиками, попробуй потом отмойся, черт с ними, с этими резиновыми сапогами, с легкими летними куртками. Когда сербские командиры зашли к нам в казарму во второй раз, убеждать и уговаривать им никого не пришлось.

Вышли, как и было обещано, налегке. Только оружие, патроны, гранаты. Ни котелков, ни палаток, ни одеял. Накануне нас поделили на две группы. В первую вошли в основном казаки («станица»). Вторую, менее многочисленную, составили «мужики», т.е. мы, не казаки. Маршруты групп были различны. То ли вышеупомянутые высоты мы брали в клещи, то ли здесь присутствовал еще какой-то хитроумный жестко секретный план сербского командования нам было неведомо.

Километров пятнадцать мы проехали на машинах, потом шли пешком. Цепью. С оговоренным заранее интервалом в 2-4 метра. Впереди — сербы-проводники. По сути, это смертники. Первая мина — их. И от пуль «в лоб» им укрыться практически невозможно. За ними мы, след в след. Когда снег выше чем по колено, такая ходьба не в радость. Уже через полчаса на спинах впереди идущих расплывались темные пятна. Вскоре наполнилась влагой и собственная одежда. А мы-то так усердно ратовали за «утепление», за насыщение нашего «гардеробчика» теплыми вещами! Были бы они на нас одеты — взмокли еще быстрее. Нам нелегко, проводникам во много раз тяжелее. На некоторых склонах снег почти по пояс.

Разговаривать запрещено. Обмен информацией — знаками. Все команды подаются также знаками. Команд немного: «внимание», «стоп», «прислушаться» и т.д. Привал через каждые час-полтора. По-сербски отдых «одмор». Очень символично. Как только такая команда подается, мы попросту валимся направо-налево в снег. Лежим, хватаем ртами воздух. Некоторые моментально засыпают. Последнему я поначалу немало удивлялся, но к полудню на очередном привале сам провалился в блаженное глубокое забытье.

Во второй половике дня наша, меньшая по численности, группа вышла к заданной высоте. К великому удивлению, ни дзотов, ни бункеров, даже следов мусульман на ней не обнаружили. Что в это время делала большая казачья группа мы не знали. Позднее выяснилось, что она попала в аналогичное положение, выйдя в положенное время на заданный рубеж — ни противника, ни следов его пребывания не увидела. То ли разведка у сербов оказалась слабой, то ли командиры, намечавшие операцию, просчитались непонятно. Итог одинаков — высотки оказались необитаемыми.

Далее судьба наших групп складывалась по-разному. Казаки получили приказ укрепляться. Из камней, недостатка в которых не было, они сложили нечто среднее между блиндажами и хижинами, перекрыли эти сооружения ветками и кусками кровельного железа, что насобирали на руинах некогда существовавшего поблизости хутора. Позднее им завезли палатки, сооруженные из старых бочек печки-«буржуйки». Вскоре была налажена и регулярная доставка горячего питания. Словом, «казачья» группа встала на позицию всерьез и надолго.

Дважды за неделю их беспокоили мусульмане. Один раз обстреляли из гаубиц, выпустили около десятка снарядов (обошлось без жертв). Во второй раз, подобравшаяся поближе группа мусульман затеяла перестрелку. Наши в грязь лицом не ударили: обложили квадрат нахождения неприятеля плотным автоматно-пулеметным огнем, а затем организовали вылазку — попытались зайти мусульманам в тыл.

Во время вылазки ранен один казак, Олег Ш. из Красноярска. Это первая потеря в нашем отряде. Первая пуля имела все шансы быть для него последней, угодила в один из спрятанных на груди автоматных рожков. Вреда эта пуля не наделала, но развернула Олега на 180°. Вторая пуля прошла навылет, прошив ягодицу и бедро. Кость, кажется, не задета. В ближайшем госпитале, куда его направили на излечение заверили: через пару недель вернется в строй.

Кстати, прежде чем попасть в госпиталь, Олег почти полдня пролежал в своем шалаше, наспех перевязанный разорванным маскхалатом. Медицинских средств нам до сего дня не выдано. Медиков на позиции никто не видел.

В нашей группе потери менее существенны. Поморозил ноги Юрка 3. из Питера. В середине недели его отправили с сербом-попутчиком в казарму. Юркины помороженные ступни и отсутствие на складе теплой обуви — вещи, понятно, тесно связанные.

Впрочем, что там чьи-то мороженные ноги! Всю неделю мы таскались по горным склонам. Сменили пять ночевок. Смысл всех этих хождений мне не понятен. Рейд не рейд, разведка не разведка. Зато возможностей нарваться на мину, засаду, пулю снайпера было сколько угодно. Однако приказов, как известно, ни в одной армии обсуждать не принято.

Дважды за время горных похождений попадали под обстрел. Никто из нас до сего дня не знает, под чей огонь мы попадали. То ли мусульмане наугад обстреливали маршрут нашего движения. То ли сербы вслепую сыпали огнем в сторону воображаемого противника.

Лишь на третий день сербы поставили нас на довольствие: со специальными гонцами стали передавать хлеб, консервы, сало. Чем питались до этого? Ничем. Правда, нашей микрогруппе из пяти человек повезло. Неподалеку от места первой (холодной, т.е. без костра) ночевки шальной осколок убил серну. Сербы, оказавшиеся свидетелями этого «ЧП», разделили между собой парное мясо. Перепало кое-что и нам. Засветло (в темноте костры первые две ночи разводить было запрещено) пожарили на автоматных шомполах мясо. Поели. Без хлеба и соли.

Все восемь дней хождения по горам нами командовал Владимир К. Родом он откуда-то с Псковщины. В Югославию прибыл двумя неделями раньше нас. Выездные документы оформлял, кажется, в Питере. Владимир в недавнем прошлом офицер-подводник. Последняя деталь биографии в сочетании с незаурядным ростом и чрезвычайной худобой определили его кличку: Перископ. С командиром нам, похоже, повезло «не очень». Владимир то ли в детстве не доиграл, то ли на флоте не докомандовал, его хлебом не корми — только дай нас построить, проинструктировать, и куда-то послать: то наблюдать за соседним холмом, то прочесать ближайший склон и т.д. и т.п. Своей боевой задачи Владимир не знает и знать не может. Толковых карт на руках ни у кого нет, вводные от высокого сербского командования редки и противоречивы, да и связь с этим командованием попросту отсутствует. Неопределенность положения Перископа начисто лишает его душевного равновесия. Владимир часто нервничает, в общении с нами срывается на крик и грубость. Разумеется, мы отвечаем ему тем же.

Наблюдая за Перископом, я начинаю подозревать, что со флота он ушел не по своей воле. Похоже, его списали после обследования у психиатра. Об этом напоминают его глаза: мутные, бегающие, с громадными белками, а главное, странное поведение: что-то среднее между манией преследования и манией величия. Впрочем, рассказывать о Перископе бесполезно. Его надо видеть. Длинный, какой-то негнущийся, состоящий, похоже, из сплошных шарниров, весь перепоясанный ремнями, в неизменном бронежилете он заметно отличался от нас всех.

Кстати, о бронежилетах. Перископ — единственный из нас обладатель подобной роскоши. Где, у кого и каким образом он его раздобыл, нам неведомо. Еще один пункт обещаний людей, которые нас сюда отправляли («вас оденут как надо, во все американское и эфэргешное, бронежилеты получите») завис в воздухе. Впрочем, что там бронежилет, касок и тех у нас нет. «Нема», разводит по этому поводу руками каптер серб Славко и делает страшные круглые глаза. Нам к этому слову не привыкать.

Восьмидневное хождение по горам конкретного завершения не имело. В последнюю ночь повалил густой мокрый снег. Меньше чем за час наши хлипкие, наспех сооруженные накануне шалаши стали непригодны для ночлега. Ночь провели на ногах топтались по очереди у хитро запрятанного в камнях костра. Как и в предыдущие ночевки, был выставлен караул, однако его роль представлялась более чем относительной. Видимость и слышимость были, без преувеличения, нулевыми. Очертания вытянутой руки растворялись в густой пелене мокрых снежных хлопьев. Задумай мусульмане, прекрасно знающие местность, вылазку на эту ночь, нам не сдюжить.

Ранним утром пришел приказ возвращаться в казарму. Увы, пока это единственный понятный, продиктованный здравым смыслом приказ свыше. Без цели бродить по горным тропам до нитки вымокшими, не видя ни зги — занятие по меньшей мере никчемное. Тем более, что снег утром вовсе не прекратился, а повалил с новой силой.

Новый положай

Надежды на по крайней мере двухдневный отдых в казарме не подтвердились. Уже утром следующего дня посыльный передал распоряжение выдвигаться на позицию, занятую ранее "казачьей" группой. Позиция — по-сербски "положай".

Позднее выяснилось, что решение о досрочном снятии нас с заслуженного отдыха родилось не само по себе. Оказывается, едва мы после той кошмарной ночи погрузились в грузовик, "забузили" казаки. Полученная нами передышка показалась им незаслуженной. Сербское командование, не желая осложнять отношений с русскими добровольцами, быстренько отменило решение о предоставлении нам двухдневного отдыха и снова заслало нас на "положай".

С этого дня. кажется, определились, по крайней мере на ближайшие пару недель, возложенные на нас обязанности. Нам поручено удерживать высоту 3. Ту самую, на которой закрепилась ранее "казачья" часть нашего отряда. Помимо автоматов, в нашем распоряжении еще пара пулеметов, изрядное количество ручных гранат, гранаты для стрельбы из автоматов.

Определен график нашего нахождения на "положае": четыре дня здесь, сутки в казарме.

В близком соседстве с нами — позиции сербов. У них иной ритм службы. Двое суток на позициях, двое суток в казарме, двое суток дома.

Продолжается обоюдное узнавание. Не устаешь удивляться хитросплетению судеб, особенностям характеров, биографий и т.д. Я уже успел обратить внимание на совсем юного паренька — Андрея П. в составе питерской, прибывшей сюда на пару недель раньше, группы добровольцев. Из всех нас он выделялся прежде всего возрастом. Андрею, как только что выяснилось, еще нет восемнадцати лет. Славное начало биографии у парня. Но это еще не все. Оказывается. Малыш, как с учетом возраста окрестили его однополчане, воюет уже почти год. Начинал в мае прошлого года в Приднестровье. Приднестровский опыт умножил в Абхазии. Там Андрей получил специальность снайпера. Когда уезжал, на прикладе его винтовки было восемнадцать зарубок. В Абхазии платили неплохие деньги, но тот ужас, которого там хлебнул Андрей, вряд ли имел рублевый эквивалент. В десанте, куда он входил, погибло семьдесят процентов состава.

Срываясь из дома в очередную горячую точку. Андрей придумывал для родителей убедительную легенду. То он едет на длительные сборы в спортивный лагерь, то вместе с молодежным интернациональным отрядом отправляется строить коровники в Венгрию, то что-то еще. Святая наивность его родителей!

Здесь, в Югославии, Андрей также снайпер. Правда, зарубок на прикладе нет. Пока нет. Самое нелогичное, смешное, а может быть, и дикое, — что по возвращении домой Андрея могут призвать "для прохождения действительной воинской службы". Каково ему будет выслушивать сержантов-придурков? Сможет ли он стерпеть "наезды" старослужащих? Я многое отдам, чтобы встретиться с этим парнем года через три-четыре и за бутылкой вдосталь наговориться

Всякий день на "положае" — приготовление к ночи. Сплошное хождение. За дровами. За сеном. За продуктами. Плюс караулы, которые выставляем с наступлением сумерек. Стоять приходится обычно дважды за ночь по полтора-два часа. Казаки почему-то караульную службу игнорируют. Она им представляется чисто "мужицким" делом. Схема их рассуждений такова: рейд, разведка, бой — это наше, казачье, стоящее. Что же касается караула, нарядов — это ерунда, пусть в эти игрушки "мужики" (т.е. все не казаки) играют. Причиной конфликта подобный подход не стал, ибо мы, "мужики", рассудили так: караул — форма обеспечения не только общественной, но н личной безопасности. Если ты в этом заинтересован — отдежурь положенные часы, если нет — Бог тебе судья.

Пришло время изучить близлежащую территорию. С нашей горы в ясную погоду прекрасно видно несколько мусульманских поселков. С квадратиками кварталов, карандашиком минарета и прочими признаками населенного пункта в здешних краях. По прямой до поселков километров пять-семь. От сербов нам известно, что поселки основательно укреплены и битком набиты мусульманами. В распоряжении последних не только стрелковое автоматическое оружие, но и минометы, артиллерия. Говорят, правда, у мусульман туговато с боеприпасами, но нам в это верится с трудом: оттуда постреливают с завидным постоянством.

Чтобы лучше узнать местность, полдюжины "охотников" под началом командира Мишки решили предпринять что-то вроде разведки. Спустились по склону горы, на вершине которой расположен наш лагерь, миновали разрушенный хутор, куда раньше мы регулярно наведывались за дровами и за материалом для наших хижин-блиндажей, и... нарвались на мусульман. После десятиминутной перестрелки наши отошли. Организованно. С достоинством. Затевать бой смысла не было. Безрассудно "в лоб" атаковать неизвестное количество основательно прикрытых "мусликов".

В перестрелке ранен сибирский казак Мишка Д. Ранение, кажется, неопасно. В мякоть бедра. Кость не задета. С операции Мишка дошел сам, опираясь на поблизости выломанный сук.

У Мишки уникальная внешность. Приплюснутый, странно вытянутый череп и обилие клочковатой растительности на лице роднит его с нашими очень далекими предками. Отсюда и кличка, полученная в самые первые дни пребывания на югославской земле — Человекообразный. Мишка — мастер. Из подобранного невесть где куска овечьей шкуры за неполный час он скроил молодецкую казачью папаху. Старая рубаха за один вечер превратилась в его руках в удобную безрукавку с отделениями для автоматных рожков. Мишка может починить обувь, продлить срок работы зажигалки, из веточек можжевельника и еще каких-то одному ему ведомых травинок приготовить ароматный чай. Кажется, вот он — человек, о котором можно сказать "золотые руки". Но у этих рук — специфическая особенность. Вещи и предметы, попадающие в эти руки, если не становятся шедеврами, моментально ломаются, пачкаются, портятся и приходят в негодность всеми известными в природе способами. Попросил Мишка у кого-то из наших перочинный нож — через сорок секунд у ножа сломано лезвие. Взял Мишка посмотреть у знакомого серба винтовку малоизвестной в России системы "маузер" — миг — и оружие стало бездыханной железякой.

На днях сербское начальство, вняв нашим просьбам, организовало "баню". Под баней подразумевался теплый душ в помещении расположенной аж в самом Вышеграде турбазы. На момент банного предложения на "положае" несла службу "мужицкая" часть отряда, так что на помывку выехали почти одни казаки. После душа они вовсе не заспешили к ожидавшему их грузовику, а разошлись по этажам корпуса турбазы. Вмиг был найден общий язык с замками дверей кабинетов, началась тотальная проверка всех помещений. Велика была радость искателей, когда в одной из комнат были обнаружены почти ящик то ли забытого, то ли припрятанного пива и дюжина бутылок ликера. Если бы казаки на этих трофеях остановились! Из кабинетов тащили все пепельницы, занавески, стаканы, красочные проспекты. Что не запихивалось в карманы и в сумки, рассыпалось по коридорам, выкидывалось в окна.

Разумеется, уехавшие в баню, в казарму в тот вечер уже не вернулись. Ночевали в "дурдоме", в том самом интернате для слабоумных детей, что служил нам приютом в первые дни пребывания на югославской земле. Ночь была бурной. После ликеров и пива казачки изрядно пошумели. Заодно и постреляли. И не только одиночными. Благо, не друг в друга, а по окнам, стенам, потолкам.

А на утро с нашей банной делегацией стряслась еще более неприглядная история. Измученные похмельем соотечественники забрели на кладбище Вышеграда. Ракия в граненых стаканчиках, что по обычаю оставляется сербами на могилах родных и близких, была вмиг истреблена. Водка, предназначенная для мертвых!

Днем нас снова обстреляли. Уже в который раз. Едва мы принялись за обед, примостив на коленях котелки с традиционным фасолево-свиным варевом, как в сантиметрах двадцати над палаткой зацвикали пули. Снайпер!

На огонь ответили, приблизительно определив место, откуда стреляли. Тем все и кончилось.

Этой ночью караульное время делил с Мишкой Капелькой, сибирским казаком. С тем, который благодаря избыточному весу "сдох" в первом же рейде. Одиночество, ночная тишь и яркий лунный свет располагали Мишку к откровенности. Он с неподдельной грустью сетовал на окружение, на нравы в среде особняком держащихся казаков. В оценках, несмотря на собственную принадлежность к ним, Капелька крут. По его мнению, в отряде слишком много откровенных ублюдков.

Обвинения не голословны. Мишка поражен фактами банного грабежа и последующей бездарной пьянки в "дурдоме", осуждает постыдную кладбищенскую похмелку. Вежливо слушаю, вежливо киваю, но откровенностью за откровенность платить не спешу. В недавнем рейде при посещении разоренных мусульманских домов Капелька сам "отличился": с агрессивной активностью пихал в свой вещмешок все подряд, включая сильно потрепанное барахло, стоптанную обувь, грошовые никчемные безделушки.

По ночам наши утлые жилища сотрясаются от надрывного кашля. Простужено девяносто процентов состава отряда. Сказываются холодные ночевки и коренное отличие летнего обмундирования, выданного нам, от обмундирования зимнего, так и не полученного.

Отдельная тема — наше питание.

Претензий здесь в целом нет. Завтрак представляет собой баночку мясного паштета или шматок копченого сала. К обеду на позицию в термосах доставляют горячее варево. В его основе чаще всего макароны, фасоль, мясные консервы. В ужин поедается, как правило, то, что остается от обеда. Вкусно, сытно, но однообразно. Последнее особенно ощутимо для тех, кто здесь находится три-четыре месяца.

Есть и еще два слабых места в нашем рационе. Это отсутствие черного хлеба (говорят, что в Югославии такого вообще никогда не пекли) и отсутствие настоящего чая. Вместо последнего на позицию привозят какой-то коричневый суррогат. Говорят, что этот напиток готовят из жженого сахара с добавлением настоя каких-то трав. Сербы пьют его С превеликим удовольствием. Мы, русские, видим в нем жалкую пародию на чай настоящий.

Ездили в баню. В Вышеград. Припозднились. Заночевали в ставшем уже родным интернате. С удивлением встретили в здании уже знакомого Игоря Т. — питерского парня, раненого в ногу. До сего дня он не уехал. Причина — заминка в получении причитающихся денег (жалование плюс положенная по контракту компенсация за ранение) и отсутствие попутчика-сопровождающего в дальнюю дорогу. В одиночку путь на Родину он не осилит — болит недолеченная нога. Самостоятельно передвигаться на расстояние более чем в несколько десятков метров ему не по силам.

Встретили в интернате и другого старого знакомого — Сашку Графа. Тот тоже дожидается каких-то последних формальностей перед возвращением домой. Разговор с ним затянулся заполночь. Скорее, это был не разговор, а инструктаж асом-ветераном нас, относительно недавно прибывших:

"Если в ходе боя или сразу после него будете заходить в мусульманские дома — не спешите. Сначала гранаты в окна, в дверь, потом — пару очередей налево-направо, только тогда входите. Не хватайтесь за барахло — везде могут быть мины. Знайте: здесь мусульмане-фанатики. Почти у всех: детей, женщин, старух — в руках, под одеждой, где угодно — мины, гранаты. Если что — они подрываются. Так что хотите сами жить — валите всех подряд. Это не жестокость. Это война! Или вы — или они! Я все это не с потолка взял. Сколько наших уже легло здесь из-за доброты своей. Понимаю, кто-то не может в старика или бабу стрелять. Тогда просто в дом к мусульманам не входите. Здесь еще один момент есть — сербы, кто рядом с вами воюет, очень внимание обращают на то, как мы, русские, к мусульманам относимся. Для них они — враги навечно. Что здесь мусульмане с сербами творили — кровь стынет. Так вот — мы с ними заодно. Не забывайте, что в бою они у вас за спиной. Поняли? Пулю-то не только спереди получить можно".

Жизнь подтвердила жестокую правду наставлений Графа. Уже в Москве, месяца через два после возвращения, я узнал подробности гибели и тяжелого ранения двоих из наших. Оба приехали после моего отъезда. Воевали сначала на нашем участке, недалеко от Вышеграда, потом их перебросили под Сараево. В бою ребята зашли в дом. Перед этим, заглянув в окно, увидели там одну старуху-мусульманку. Когда переступили порог — грянул взрыв. Оба парня выскочили. Один с развороченным животом, другой — изрешеченный осколками. Первый успел сказать: "Все". За Афганистан он имел орден "Красной Звезды". Второй — остался калекой.

Вопросов по поводу импровизированной инструкции не было. Каждый переваривал молча, сам по себе. Только москвич, рыжий Саша М., округлив глаза, замотал головой:

"Нет, я в детей стрелять не буду. Как же так — в детей..."

Ему никто не возражал. Но никто и не поддержал.

Окончание в следующем номере

Обновлено 23.11.2012 12:51
 
 
Рейтинг@Mail.ru

Яндекс.Метрика