Авторизация



Ненужная война PDF Печать E-mail
Автор: Борис Земцов   
21.05.2011 07:47

Русские добровольцы воюют в Сербии — как выглядит эта война вблизи

Фото автора

Окончание. Начало в № 3/95

***

Снова "положай". Все в прежнем русле. Днем — хождения за дровами, едой. Ночью — караул. Иногда с той стороны постреливают. Отвечаем взаимностью. Не без удовольствия. Сегодня ночью вспыхнула соседняя палатка. Причина — в карауле в это время оказался парень, что накануне откушал "крутых" таблеток. Он-то и опрокинул сооруженную из старой железной бочки печку. У "крутых" таблеток своя история. Они оказались в багаже у Сереги Пожарника.

"Мне их Машка (жена — Б.З.) положила. Сказала, если выпить сильно захочется — прими. Я согласился, я же после лечения," — объяснял, добродушно щурясь, сам Серега.

Каким-то образом о таблетках узнали. Таблетки пропали. После этого среди нас несколько дней были те, кто смотрел на все вокруг очень удивленными, с сильно расширенными зрачками глазами.

Жутковато: если спустя уже месяц многим здесь не по себе — что будет с ними дальше? Во что это может вылиться? Не надо забывать: каждый все двадцать четыре часа в сутки при оружии, да и в боеприпасах нехватки не чувствуется.

***

Сегодня продолжали оборудовать свой лагерь. В здешних местах сделать это, ох как, непросто. Мы стоим на горе. Окопаться невозможно. Лопата входит едва на треть штыка. Дальше — гора, гранит. Единственно возможный здесь способ подготовиться к бою — выложить из камней брустверы. Этим и занимались весь лень. В ход пошли камни, собранные до этого заботливыми крестьянскими руками в аккуратные пирамиды. Каждая почти в человеческий рост. Похоже, не одно поколение собирали эти камни, готовя землю под поля и пастбища.

***

Сегодня в лагере событие: приехали телевизионщики. Не сербские. Не югославские. Наши, российские, эсэнгевские. Белградские собкоры. Откуда и как узнали они о месте нашей дислокации — нам неведомо. Это странно, даже подозрительно. Сначала два этих шустрых паренька добрались до лесной казармы. Там как раз стояла на суточном отдыхе смена наших. На "положай" журналистов привез сам Мишка-командир. Телевизионщики обошли весь лагерь. Снимали, записывали. Просили демонстрировать имеющееся в нашем распоряжении оружие. Только считанные единицы добровольцев, прикинув что к чему, предпочли укрыться в палатках или под предлогом поиска дров скрылись из лагеря. Остальные из кожи вон лезли, дабы попасть в объектив.

Сущие дети! Особенно усердствовали казаки. Они позировали от души и всерьез. По одиночке и погруппно. С оружием и без. Даже Володька Кишечник, три четверти срока своей службы проболевший и находившийся в основном то в казарме, то в медсанчасти, облачился в пятнистую форму, затянулся ремнями, схватил в руки оружия столько, сколько мог удержать. Ради такого торжественного момента была водружена на голову и гигантская белая лохматая папаха с красным верхом.

***

Растрогали пожилые сербки, навестившие нас вечером в казарме. Они притащили целый ворох теплых вещей домашней вязки: жилеты, носки, пояса. Настоятельно попросили сразу примерить. Искренне радовались, что все принесенное оказалось впору. Какой добротой лучились их глаза! А у нас глаза, признаться, начало пощипывать. Не ожидали мы такого. Низкий поклон Вам, сербские женщины.

***

В отряде пополнение. Два парня с Украины. Пробрались сюда неведомыми путями. Мотивы неясны. Парни не очень разговорчивы. Плюс два москвича. Один Николай Р. Относит себя к казакам и как доказательство этой принадлежности носит в ухе серьгу белого металла. Словоохотлив. Пожалуй, даже слишком. Другой — Константин Б. — совсем еще мальчик. Я внимательно наблюдал за ним несколько дней и сам факт появления его здесь мне начинает казаться нелогичным. Уж слишком он молод и чист. Едва-едва после армии. На бесцеремонный вопрос "Ты-то зачем сюда?" по-детски шмыгает носом:

"Да так, интересно. Че в Москве-то делать?"

***

Оказывается, сербы уже начинают чувствовать разницу между русскими и казаками. Пожилая женщина, успевшая потерять на этой войне двух сыновей и ныне работающая на кухне нашей базы, в незатейливой беседе заключила: русы — это хорошо, это братья, казаки — не хорошо. Встретив наши недоуменные взгляды, пояснила: казаки — ракия — много-много (здесь она многозначительно хлопнула себя по кадыку тыльной стороной ладони), стреляют много-много.

Кстати, пропажу оружия и новых комплектов камуфляжной формы сербы связывают именно с казаками, воевавшими здесь за месяц до нас.

***

Ура! Сегодня звонил в Москву. Дозвонился. Все живы, здоровы. Отлегло от сердца. Слава цивилизации! Слышимость такая, будто от дома нахожусь в сотне метров.

Этого дня мы ждали больше месяца. Раньше ребята звонили в Россию, на Украину, в Белоруссию и прочие регионы из Вышеграда. Сейчас такой возможности нет. То ли сербы отказали. То ли связь не в порядке. Поэтому пришлось ехать километров за шестьдесят от базы-казармы в небольшой городишко Р. На это ушел полностью день, отведенный для отдыха (пока поймали попутку, пока нашли в городке здание узда связи, пока выяснили коды нужных городов и т.д. и т.п.). До глубины растрогали женшины — работницы узла связи. Узнав, что мы русские добровольцы, они немедленно побросали все дела, кинулись искать коды российских и украинских городов, приготовили кофе. Из пуганного разговора на диковинном русско-сербско-английско-немецко-украинском диалекте выяснилось, что городок в статусе прифронтового находится уже не один год и не осталось здесь ни одной сербской семьи, где бы женшины не носили траурных платков, где бы не оплакивали павших в бою, замученных в концлагере, просто сгинувших в никуда в кровавой смуте.

Смерть

Даже те, кто воюет на этой земле уже четыре-пять месяцев, в подобный переплет не попадали. Бой шел шесть часов. Мусульмане наступали с трех сторон. При поддержке минометов и пушек. У нас трое убитых. Трое раненых. Та жизнь, которой мы жили до этого, с учетом всех перестрелок, рейдов, разведок и т.д. и т.п. — шутливое недоразумение по сравнению с тем, что обрушилось на нас за эти шесть часов. Каждый переживший их имеет полное право ежегодно отмечать день 12 апреля как день своего второго рождения.

***

Так сложилось, что вахту на "положае" мы несли тремя сменами. Одна смена — полностью из казаков. Вторая — из нас, "мужиков". Третья — смешанная из казаков пополам с "мужиками". Вечером накануне боя третья смена должна была отправиться в казарму на положенный отдых. С нею вместе уехали и казаки. Уехали не по причине недисциплинированности, а для переговоров с сербскими командирами по поводу задержки выплаты положенного нам скромного жалованья. Наша, "мужицкая", смена против отъезда с позиции сразу двух смен не возражала. Всем уже порядком надоело наше полное безденежье. К тому же последние несколько дней на высоте было тихо, с той стороны почти не стреляли и никто представить себе не мог, что мусульманам приспичит испытать нашу оборону боем.

Ночью разразилась буря, каких мы здесь еще не видали. С неба сыпало снегом вперемешку с дождем. Ветер задувал огонь в очагах-кострищах. Нести караульную вахту в такую ночь — не сахар. Дважды за смену пришлось поправлять сорванную бурей палатку. Ветер пробирал насквозь. Караульное время, как обычно делил с Серегой Пожарником. У соседней палатки топтался

Володька Бес. За время вахты мы несколько раз сходились, перебрасывались пустячными фразами, в основном ругая погоду. Для собственного успокоения постреливали в мусульманскую сторону. Чтобы враг не думал, будто непогода усыпила нашу бдительность.

К утру буря стихла. Небо расчистилось. В это время нас, спящих после караула, и разбудила автоматно-пу-леметная трескотня. Я посмотрел на часы: семь пятнадцать. Бой затевался где-то справа, в районе высоты С. — нашей былой позиции. Валерка Г., забежавший в палатку, хлопнул по плечу: "Напад". Что делать в этой ситуации, объяснять никому не пришлось. Суеты и страха не было. Выскочили из палатки, прихватив несколько ящиков с патронами. Залегли за каменными брустверами. Пальба к тому времени уже велась в наш адрес. Пули щелкали по брустверу, повизгивали над головой. О чем мы думали в этот момент? Вряд ли о чем-то конкретном. Прикинули сектора обстрела для каждого ("от камня до обломанного дерева", "от обломанного дерева до белого сарая" и т.д.), начали отстреливаться. Стреляли короткими очередями, а то и вовсе одиночными. Старались беречь патроны. Никто не знал, сколько продлится бой и какие еще сюрпризы ждут нас в тот день.

Володька Бес и Костя Богословский перебежками пробрались на холм, что поднимался в самом центре нашей позиции, установили пулемет. В суматохе забыли прихватить с собой коробки с лентами. За одной сбегал Костя. Другую притащил я. Ленты сразу пошли в дело. Бес начал прочесывать рощицу и заросли кустарника, откуда постреливали мусульмане.

Вскоре к Бесу и Косте присоединился Сережа Ф. Сережа — бывший прапорщик, какое-то время служил в Афганистане. Военное прошлое было главным аргументом для избрания Сережи командиром "мужицкой" (не казачьей) части нашего отряда. В своем выборе мы не ошиблись. От полученной власти Сережа головы не теряет. Командует, щадя наше самолюбие, учитывая индивидуальность каждого.

С момента появления пулемета на холме в центре нашей позиции прошло минут пятнадцать. Этого времени оказалось вполне достаточно, чтобы мусульмане пристреляли это место. Сначала по холму был сконцентрирован пулеметно-автоматный огонь. Чуть позднее ударили минометы. Несколько раз мины рвались совсем рядом с нашими брустверами. Тогда нас прижимало к земле горячей волной и осыпало землей вперемешку с каменной крошкой.

Четвертая или пятая мина легла рядом с пулеметом. Через несколько секунд после ее разрыва Бес закричал: "Костяна убило". Мог бы и не кричать. Я был в десятке метров. Я услышал бы эти слова даже если они были произнесены шепотом. "Что случилось?" — спрашивали мои соседи по брустверу. "Ничего. Все нормально", — ответил я. Встретившись взглядом с Сережкой-командиром понял, что случилось непоправимое.

Костю Богословского убило на двадцатой минуте боя. В июне ему только предстояло отметить двадцать один год. В Югославии он не пробыл и недели.

Вспомнилось, как считанные дни тому назад, затягивался Костя ремнями, обвешивался гранатами. Гранаты не пригодились. Ремни и форму залила густая темная кровь. Два дня назад он звонил матери в Москву. Рапортовал: "Жив, здоров, у меня все в порядке". "В порядке" — двумя днями спустя обернулось жуткой, обнажившей мозг, раной во лбу.

Следующей миной контузило Беса. Он почти полностью оглох. Теперь-то ясно, что установка пулемета на самом верху — самом заметном месте — была нашей непростительной ошибкой. Вот оно отсутствие знания "грамматики боя". Поставленный на верхушке холма пулемет мусульмане сразу засекли и, разумеется, сконцентрировали на нем огонь.

Мины продолжали падать на нашу позицию и после того, как пулемет был убран с верхушки холма. Похоже, Володька Бес просто притягивает их. Очередная рванувшая рядом мина подняла парня в воздух и ударила о землю. Потом его долго и мучительно рвало желтой дрянью и трясло в жестоком ознобе. Володька лежал за моей палаткой. Из-за угла видны были его неистово трясущиеся ноги в высоких шнурованных ботинках.

***

На моих глазах ранило и Сашку К. В этом бою Сашка, как и все мы, отстреливался, лежа за каменным бруствером. Когда плотность огня мусульман заметно увеличилась, пробрался к палатке, где находился серб с рацией. Попросил сообщить нашим в казарму обо всем, что здесь творится. Возвращался короткими перебежками, не забывая придерживать рукой как всегда лихо заломленный черный берет. До своего места за каменным бруствером он не добежал какой-то десяток метров. Мусульманская пуля ударила его в голову. Ребята перетащили Сашку в палатку, наскоро перевязали. Пу-ля, по-видимому, задела какой-то важный нерв; он почти перестал видеть. Когда пришел приказ отходить, Сашку вели под руки. Я запомнил его белое, как лист бумаги лицо и широко раскрытые, но ничего не видящие глаза.

***

Ранен и Владимир Р., бывший офицер, прошедший горно-егерскую подготовку. Он сильно оглушен разорвавшейся поблизости миной, осколки камня посекли его лицо. Похоже, у него порваны барабанные перепонки.

Знал ли Владимир, ползая по горным склонам на учебном полигоне, где пригодятся ему эти навыки?

***

Очень по-разному вели себя наши парни в бою. Кто-то материл наступающих, демонстрируя знание всех тонкостей бранного искусства. Кто-то непрестанно курил. Кто-то насвистывал. Слева от меня лежали двое моих земляков — уроженцев земли тульской — Максим М. и Андрей X. Молодые, симпатичные, недавно отслужившие армию ребята. Они воюют без суеты, с достоинством, деловито, как будто занимались этим всю жизнь. При этом умудряются незло подтрунивать над соседями и над самими собой. За время боя я несколько раз слышал их заразительный смех. Такими земляками можно

гордится. За свой левый фланг в том бою я был абсолютно спокоен.

Всех удивил Сашка Ф. — склонный к полноте, флегматичный орловский парень. Первую половину боя он исправно поливал огнем причитавшийся ему сектор обстрела. Ближе к десяти внимание мусульман переключилось с правого нашего фланга, где как раз находился Сашка, на фланг левый. Сашкину позицию перестали обстреливать. Этой паузой он распорядился весьма своеобразно. Пристроил под голову подсумок с автоматными рожками и... заснул. Заснул в то время, как в считанных метрах слева от него вовсю трещали автоматы. Орловский двадцатипятилетний парень мерно похрапывал на камнях в боснийских горах в разгар боя!

Меня же к середине боя разобрал жуткий аппетит. Пришлось ползком пробраться в палатку, соорудить нечто вроде бутерброда из пайкового копченого сала и хлеба. Подняв между делом голову, увидел: стены палатки зияют доброй дюжиной дыр — отметин мусульманских пуль.

После часа дня подошло подкрепление — все наши, кто находился в это время в казарме. Похоже, до последнего момента никто из них не представлял, что здесь творится. Наверное, с таким трудом переданный по рации сигнал был оценен то ли как шутка, то ли как следствие излишней драматизации ситуации. Введение в бой для них началось еще на полпути, когда мусульмане обстреляли грузовик. У машины пробиты скаты, чудом остался невредим водитель-серб. Кабина прошита пулями в нескольких местах.

Вряд ли кто из приехавших был готов увидеть то, что открылось им на нашей позиции. Громадные ветки деревьев, срезанные осколками мин, изрешеченные пулями палатки, наконец, перенесенный за палатку испачканный густой темной кровью бездыханный Костя Богословский.

Досадно, что высоту, которую мы отстаивали в неравном бою шесть часов, пришлось оставить. Таков приказ сербского командования. Досадно, потому что боеприпасов у нас еще оставалось достаточно, да и помощь подошла немалая — почти три десятка наших.

Но приказ — есть приказ. Обсуждать его не положено. Уходили с высоты организованно, с достоинством. Патроны, которые не смогли взять с собой, сложили в костер. В первую очередь вынесли завернутое в одеяло тело Кости Богословского, вывели под руки Беса и Сашку К. Высота Заглавок, наша былая позиция, провожала нас трескучим салютом рвавшихся в костре патронов.

***

До казармы добирались раза в три дольше обычного. Грузовик с пробитыми скатами и поврежденным мотором тянул еле-еле. Сербы рассказали о недавних попытках мусульман перерезать дорогу, предупредили о возможном нападении на машину. Тент с кузова грузовика пришлось снять, иначе было бы неудобно отстреливаться.

***

Двое других погибших — Володька Перископ и Димка Мент. Тот самый Перископ, под началом которого бороздили мы не так давно склоны боснийских гор. Прости, Володька, за все недобрые слова в твой адрес. Прости за все хлопоты и волнения, что причинили мы, твои подчиненные, тебе, командиру, за время этого рейда. Кто же знал, что все так случится!

В Питере у Перископа осталось двое детей.

Володька удивлял всех пятнистым американским бронежилетом. Легким, прочным, элегантным. Каким образом попал он к Перископу, нам было неведомо. Скорее всего, Володька выменял его у кого-то из сербов-каптеров.

Предмет нашей зависти не спас Перископа. Первая и единственная пуля для Володьки стала последней и смертельной. Она угодила в шею. В район сонной артерии. В аккурат на сантиметр выше кромки воротничка-стойки бронежилета.

Другой погибший — Димка Мент — тоже из Питера. Совсем еще пацан. О нем известно немного. Выпускник какого-то эмведешного училища. В органах проработал совсем немного. То ли попал под злосчастное сокращение штатов. То ли оказался неугодным постперестроечным начальникам-жуликам. Семьей, кажется, обзавестись не успел.

Димка и Володька прибыли в Югославию недели на две раньше, чем мы. "От службы не отлынивали, на службу не напрашивались". Помню, как Перископ искренне и горячо молился перед тем, как повести нас на операцию. Помню, как безропотно, с полуулыбкой таскал Димка по горным склонам свой пулемет.

Похоже, что в последнее время Володька и Димка не поделили что-то с Мишкой Б. и прочими нашими, близкими к рангу полевых командиров. В итоге свою вахту на "положае" они несли не вместе с нами, а значительно правее, по соседству с оборудованным сербами пулеметным гнездом. Местом ночлега и базирования им служил деревянный, рубленный из мощных бревен бункер. Несколько дней тому назад, I возвращаясь из разведки, мы заходили туда. Посидели на добротных нарах, похлопали по могучим стенам. Бункер по сравнению с нашими утлыми хижинами представлялся уютной и надежной крепостью. Кто-то даже позавидовал вслух:

"Хорошо устроились. Нам бы так..."

Кто знал, что этот вызвавший нашу зависть бункер станет для Димы и Володи последним пристанищем. Ночью мусульмане подобрались метров на тридцать к его стенам. Около семи утра они открыли огонь. Пуля застигла Перископа прямо в бункере. Димка успел выскочить, но укрыться за стволами деревьев не смог. Слишком тонки были стволы и слишком близко оказались мусульмане. Фактически Димку расстреляли в упор.

Был в том бункере и еще один наш — Пашка Т. Спокойный, плотного сложения питерский парень. Из боя он вышел живым, но легко раненым. В спину. Пуля угодила в спину не потому, что он уходил из боя и не потому, что мусульмане умудрились зайти в тыл. Когда начался бой, Пашка успел выскочить из бункера с пулеметом и несколькими патронными коробками. Отстреливался сначала лежа, потом поднявшись в полный рост. Ручной пулемет использовал как автомат. Поливал слева-направо и справа-налево. При стрельбе корпус разворачивал едва ли не на 180°. В момент одного из подобных поворотов мусульманская пуля и ужалила Пашку в спину. Рана не опасная. Задеты только мягкие ткани.

В бою Пашка не только сдерживал натиск наступающего врага. Попутно он, мягко сказать, преподал урок мужества и самообладания нескольким оказавшимся рядом сербам. Последние, ночевавшие в том же бункере, в начале боя изрядно струхнули. Потом они освоились, но не настолько, чтобы принять участие в обороне. При первой же возможности они попытались попросту сбежать. Их намерения не остались для Пашки незамеченными. В сложившийся ситуации ему ничего не оставалось делать, кроме как направить на них ствол пулемета и потребовать совсем немного: оставаться на месте и включиться в бой.

Несмотря на полное невладение Пашки братскими славянскими языками, сербы прекрасно поняли, что от них требуется. С позиции они уходили вместе с Пашкой. Только после того, как был получен приказ об оставлении высоты.

***

Димка и Перископ остались непогребенными там, где их застала смерть. Виноватых нет. Когда по приказу Пашка и сербы отошли, наступавшие мусульмане моментально заняли бункер.

Попытки обратиться к начальству с предложением организовать рейд в район правого фланга нашей былой линии обороны результатов не дали. Сначала сербы просто отказались. Потом сослались на невозможность такой вылазки ввиду грядущих сложных и ответственных стратегических операций. Немногим позднее военное начальство согласилось дать "добро" на операцию, но на очень странных условиях. Во-первых, сербские проводники пройдут с нами только половину пути: далее мы будем двигаться совершенно самостоятельно. Во-вторых, мы обязаны будем вынести с поля боя не только тела своих товарищей, но и тела всех погибших там сербов. В-третьих, ко всему вышеперечисленному на нас возлагалась обязанность произвести разведку в местности, прилежащей к злополучному бункеру.

Поколебавшись, мы было уже приняли эти жесткие условия, но от сербских командиров поступило новое решение: "Ввиду сложившейся непростой стратегической ситуации помочь проводниками и транспортом не представляется возможным".

Идти вслепую, без прикрытия, без проводников, без огневой поддержки к месту недавнего боя, где наверняка оставлена засада — безумие.

***

После боя все мы надеялись на положенный "одмор" — отдых. Надежды не сбылись. У нас еще в головах не улеглось, что троих своих мы больше не увидим никогда, а в казарме появился гонец из штаба с распоряжением: ехать на "положай", занять позицию. Маленькое, но существенное "но". Эта предназначенная для нас, русских, позиция находится на отшибе, в отрыве от сербских позиций. Ее расположение очень напоминает расположение того бункера, где встретили свой смертный час Перископ и Дима П.

Нетрудно представить реакцию наших парней на распоряжение сербского командования. "Опять нас подставляют", "Снова русскими дырки затыкают", — самые парламентские восклицания по этому поводу, прозвучавшие в тот вечер в нашей казарме.

Горько и досадно ощущать себя маленькой пешечкой в чьей-то серьезной игре. Впрочем, это ощущение — чистые эмоции. Мы приехали сюда не по комсомольским путевкам, не за орденами, не за славой. Будь мы трижды хорошие, нельзя забывать, какими принимают нас сербские полевые командиры. "Славянское братство", "исторические корни", "единая вера" — для них вещи понятные, но в данном случае далекие и неконкретные. Мы — русские добровольцы — инструмент, средство решения боевых задач. Мы все-таки чужие, мы приехали и уедем. Сербы для своих командиров — свои. В одной упряжке они прошли немало и неизвестно сколько еще пройдут. Их надо беречь, потому что никто не знает, как будут разворачиваться события дальше.

***

Первым, кто встретил нас на лесной базе, был Андрей Малыш. Он уже все знал. И про внезапное наступление мусульман. И про гибель ребят. Последнее известие потрясло его. С Володей Сафоновым и Дмитрием Поповым Малыш был очень близок. Вместе в Питере они искали "югославский" канал, вместе ехали, вместе ели, спали, мерили километры горных боснийских троп. В том рубленном бункере, где смерть настигла Дмитрия и Володю, Малыш должен был быть, и только чудом не оказался. Накануне, буквально за несколько часов до выезда "на вахту", на "положай", у него окончательно развалились (вот оно качество снабжения обмундированием русских добровольцев) ботинки. Попытки обратиться к Славко-каптеру результата не дали. Как обычно тот таращил глаза и разводил руками :"Нема", "сутра". Просить у кого-то ботинки напрокат было бесполезно. У Андрея, несмотря на юношеские восемнадцать лет, сорок пятый размер ноги. Таких ног в отряде всего несколько.

"Чего уж там, оставайся," — посоветовали ему. Он и остался. Остался... в живых.

Теперешнему его состоянию не позавидовать. Малыш чувствует за собой вину за гибель Володьки и Димы.

"Если бы я был с ними, все было бы по-другому, лучше бы меня, чем их," — бессвязно повторяет он и размазывает слезы по щекам, к которым бритва еще ни разу не прикасалась.

Мы как могли утешали Андрея. Он ни в чем не виноват. Просто ангел-хранитель простер накануне над ним свои крылья. Судьба.

Сербы пересказали нам содержание новостей, переданных по сараевскому (мусульманскому) телевидению. Оказывается, среди тех, кто наступал на нас 12 апреля, был один наш соотечественник — с какой-то очень типично русской (не запомнил, к сожалению) фамилией. Какими ветрами и на каких условиях занесло его в армию мусульманской Боснии — нам неведомо. Русский стрелял в русских! За тысячи километров от границ Отечества. Сараевские политики моментально уловили всю значимость подобного факта. Русского, наступающего на высоту Заглавок в составе мусульманского отряда, моментально (едва ли не в тот же день) показали по телевидению!

В той же передаче крупным планом были показаны тела Володи Сафонова и Димы Попова. При них обнаружены документы, записные книжки и что-то еще, что с головой выдает в них русских. Разумеется, официальное Сараево брызжет по этому поводу слюной. И пытается извлечь политический навар из сопоставления фактов присутствия русских по обе стороны фронта. Нам по большому счету на все это плевать. Беспокоит только одно — тела наших оказались в руках врагов, на вражеской территории.

***

Понемногу привыкаем к новому ритму жизни. Если раньше несли вахту — службу на одном месте — на высоте Заглавок (недавно шикарным жестом сербского командования подаренной противнику), то теперь приходится выезжать в три-четыре места. Где-то меняем сербов, где-то друг друга. Системы нет. Куда-то сегодня требуется десять человек. Через два дня на ту же высоту, в тот же бункер сербы просят всего троих. Бестолковщина! Очень часто место нашей вахты оказывается в значительном отрыве от сербов. И это при отсутствии или крайне неудовлетворительной работе раций, при наше полном незнании местности и т.д. и т.п.

Горько и грустно признавать: недоверие к сербам (особенно после боя 12 апреля) возрастает. "Сербы на наших горбах выезжают", "сербы русскими все дыры затыкают", эти тезисы прочно утвердились в сознании почти каждого добровольца. Однако о том, что оказался здесь — не жалеет никто.

***

После боя 12 апреля, после потерь тех, с кем делили все, что имели, мы стали немного дружнее. Похоже, сгладились ранее ежедневно проявлявшиеся противоречия между "мужиками" и казаками. Последних здорово остепенил факт их неучастия в мясорубке, что пришлась на некогда знаменательную дату советского календаря День космонавтики. Так получилось, что самые главные события произошли без них. До этого каждый, кто причислял себя к казакам, был твердо уверен, что они в отряде — главные вояки, что все боевые задачи решаются исключительно их, казачьим, потенциалом. "Мужикам" же отводилась роль второстепенной, вспомогательной силы. Бой 12 апреля разбил эту схему вдрызг. Оборону держали одни "мужики". Держали на "пять с плюсом", грамотно и мужественно. При этом, никто потом не стучал себя кулаком в грудь, не кичился своим участием в бою, не кричал: я — герой.

Начинает казаться, что отношение сербов к нам после 12 апреля меняется. Это очень трудно объяснить. Внешних признаков этой перемены почти нет. А вот внутренне... Кажется, появилась какая-то стена, дистанция. Стена отчуждения, недоверия и даже страха. Думал, что мне все это мерещится. Поговорил с однополчанами — они солидарны со мной. Откуда отчуждение? Серега П. командир нашего "мужицкого" взвода рубанул с плеча:

"Тут война — дело темное. Возможно, и сербы и мусульмане одну игру играют. Играют — время тянут, жалеют друг друга. А тут мы появились. Коснулось дело — на Заглавке показали, как воевать надо. Сербы и струхнули, теперь им с мусульманами сложнее договориться будет..."

Выводы нашего командира абсурдны. Но какая-то почва под ними, похоже, все-таки есть. 12 апреля я видел, что немало сербов, населявших палатки, расположенные в тылу наших шалашей, в бой, несмотря на наличие оружия и боеприпасов, попросту не вступали. Почему? Ждали приказа? Или, наоборот, выполнили данный свыше приказ? Почему бой на участке сербско-мусульманского фронта превратился, по сути, в русско-мусульманскую стычку?

Все, кто был на левом фланге нашей обороны в тот день, прекрасно помнят, что сербы из ближайшей к нам палатки на всем протяжении боя (шесть часов с лишним) наружу носа не высунули.

Палатка могла показаться необитаемой, если бы не облачка табачного дыма, с завидным постоянством появлявшиеся над ней.

В обратный путь

Не пора ли домой? Эта мысль с каждым днем все настойчивей беспокоит меня. Те задачи, которые первоначально я намечал, выполнены. В шкуре русского добровольца я побыл сполна, всего хлебнул. Пожалуй пора домой!

В отряде не я один подумываю об отъезде. Чемоданные настроения у Сереги Пожарника, рыжего Сашки-москвича, Владимировича-отставника. Немало готовых сняться и среди казаков. Каждый причины отъезда объясняет по-своему. Очкарик Вадим и Володька Кишечник говорят прямо: муторно, устали, надоело. Сибирский казак Николай всерьез озабочен своим здоровьем. Я верю ему. Николаю уже за сорок. В первые дни пребывания на югославской земле он всерьез простудился. С тех пор хворь не покидает его. Каждую ночь он будит нас своим гулким "камерным" кашлем. Таблетки и порошки, что дала ему в медпункте сербка-медсестра, не помогают. Кашляет Николай ужасно. При каждом приступе кашля его лицо искажается гримасой, в груди гудит, булькает и ухает.

Сергей Пожарник объективных оснований отъезда не ищет:

"Мне тут все ясно. Повоевал и хватит..."

Рыжий Сашка внятно причин своего чемоданного настроения не объясняет. Ссылается на ноющую, прострелянную румынской пулей еще в Приднестровье ногу, какие-то неотложные дела в Москве.

***

Живем странной жизнью. Графика несения вахт нет. Иногда, кажется, сербы вообще забывают о нашем существовании. По несколько дней валяемся на койках в казарме. Выезжаем, не имея на то никаких причин, в Вышеград. Всякая такая поездка обязательно сопровождается обильными возлияниями. Когда сербы вспоминают о нас, выезжаем на вахту, ходим в рейды, стрельбы совсем немного.

***

Очень по-разному складываются отношения с сербами. В отношениях с военными, я уже отмечал, появился холодок отчуждения. Нас это нисколько не смущает. Наша совесть чистая. Мы приехали сюда не праздными туристами. Воевать так воевать. Люди гражданские продолжают удивлять нас проявлениями теплой заботы и дружеского внимания. Недавно к нам, троим русским, отдыхавшим на скамейке в центре Вышеграда, подошел пожилой серб. Несколько минут стоял рядом, прислушиваясь к разговору, потом уточнил: "Русы?"

Услышав утвердительный ответ, ушел. Вернулся через четверть часа с пакетом в руках. Пакет молча вручил нам, также молча пожал руку каждому и ушел. В пакете оказались две бутылки марочного рома. Последнее особенно удивительно, ибо официально в Вышеграде сухой закон и алкоголь из торгового ассортимента исключен (однополчане покупают ракию с немалым трудом из-под полы где-то на окраине города).

Совсем недавно я отмечал в своем дневнике, как после 12 апреля отряд стал дружнее, как сгладились ранее ежедневно напоминавшие о себе противоречия между казаками и "мужиками". Действительно, спеси и кичливости в казаках заметно поубавилось, что же касается "дружбы в отряде" — то этот вывод, увы, поспешен. После выдачи первой зарплаты (по четыреста немецких марок на нос) в жизнь отряда прочно вошли пьянки. Просто потреблением спиртного дело, как правило, не кончается. Каждая пьянка венчается дракой. Несколько раз открывалась стрельба. Пока, к счастью, по стенам и в воздух. Участились случаи воровства. Кое у кого уже пропали деньги, некоторые вещи.

***

Пьянки в отряде участились. Почти каждая заканчивается мордобоем. Чаше всего достается Валерке Г. — инженеру-экономисту из Белоруссии, последнее время работавшему в Москве. Достается от казаков. Какая черная кошка между ними пробежала — сказать трудно, но схема инцидентов уже сложилась: сначала совместная пьянка, потом рукоприкладство.

Отряд устал. Только этой особенной фронтовой усталостью можно объяснить случаи очень странного поведения некоторых из нас. Мои земляки-туляки недавно отличились тем, что в одной из комнат интерната-дурдома, где им пришлось заночевать, заняли круговую оборону. Им померещилось, что они на позиции, окружены мусульманами. Немного постреляли по стенам, потом очухались, поняли, где находятся. Благо, не дошло дело до гранат.

Казак Володька У. в изрядном подпитии учинил разборку с пятью сербами в том же интернате. Выстроил их в коридоре, дал очередь поверх голов и долго путано объяснял, что воевать так, как воюют они, нельзя, что вести себя так, как вели они 12 апреля — нехорошо. В случае повторения случившегося, он пригрозил своим "собеседникам" расстрелом.

Всех порядком раздражает Евгений С. — питерский парень, кого мы когда-то встретили в вышеградском интернате. Тот самый, кому мусульманский снайпер прострелил навылет обе щеки. Оказывается, все это время (почти два месяца) он живет в интернате, исправно харчуется в здешней столовой, в рейдах-караулах и прочих военных мероприятиях не участвует, зато ежедневно обивает пороги вышеградских учреждений с предложением создания каких-то совместных питерско-вышеградских предприятий, представительств и т.д. и т.п. Чем конкретно будут заниматься эти организации, Евгений ответить не может, но на все руководящие посты в них прочит непременно себя.

***

Володька Бес и Сашка К. по-прежнему в госпитале. Первый никак не может оправиться после контузии, полученной 12 апреля (головные боли, сильное головокружение), второй лечится после полученного в тот же день ранения в голову (почти полная потеря зрения, едва видит стоящую перед ним пепельницу). Володька Р. (разрыв барабанных перепонок и легкое сотрясение мозга) близок к выписке. Скоро вернется в отряд и пулеметчик Пашка, единственный уцелевший из смены, что держала оборону в крайне правом бункере на высоте Заглавок 12 апреля.

***

Решено. Через два дня уезжаем. К собирающимся домой прибавилось еще несколько человек. Мотивы их отъезда: "Повоевали, посмотрели, хватит". Дорога будет нелегкая. От Вышеграда рейсовым автобусом до Ужины. От Ужицы поездом до Белграда. От Белграда до Москвы. До Белграда дорога бесплатная (на нас распространяются какие-то льготы). От Белграда до Москвы надо будет приобретать билет. За свои деньги. Оказывается выбраться из зоны военных действий не так-то просто. Необходима специальная бумага. Сербы называют ее "дозвола".

Прежде чем получить "дозволу", нам необходимо сдать оружие и обмундирование. Каптер требует поштучного возвращения всего ранее полученного — от автоматов до башмаков и курток. Оружие мы сдали безропотно. С вещами сложнее. За время ночевок у костра, скитаний по горным склонам и т.д. и т.п. многие вещи пришли в негодность (что-то прогорело, что-то порвано о сучья и камни) и были попросту утеряны. Есть желание оставить что-то из вещей на память, в качестве сувениров. От нас же требуют возвращения полного комплекта всего выданного. Процедура объяснения с каптером Славко унизительна, но результативна. В итоге желанная "дозвола" (пропуск с перечнем наших фамилий, с подписью начальника и круглой печатью) у нас на руках. Прощай Вышеград, прощай Босния. Счастливо оставаться нашим. Дай Бог всем им вернуться по домам. Живыми, целыми, невредимыми!

***

Сложилось четкое представление о составе русских добровольцев в Югославии, В основном это люди, некогда получившие среднее или среднее техническое образование, выходцы из семей среднего и ниже среднего достатка, жители крупных городов. "Обремененных" законченным высшим образованием среди добровольцев — процентов десять, гуманитариев — считанные единицы. Откровенно судимые — отсутствуют, но приблатненных, имевших напряженные отношения с правоохранительными органами — едва ли не треть.

Казалось, что нынешняя ситуация в Югославии должна привлечь сюда массу бывших российских военных (отставников, сокращенных, уволенных и т.д. и т.п.). Состав нашего отряда напрочь опровергает это предположение.

Существенная деталь: едва ли не половина состава нашего отряда — люди с несложившейся личной жизнью (безответная любовь, распавшаяся семья, загулявшая жена, отвергнутое брачное предложение и т.д. и т.п.).

***

Третий день в Вышеградском "дурдоме" — пьянка. Бессмысленная, тупая, безысходная. Закуска — рыба, наглушенная гранатами в Дрине. Теперь понятно, почему так тянуло сербское командование с выдачей причитающегося жалованья. Имеющиеся на руках деньги то и дело выводят отряд из состояния боеготовности.

***

Гуляли вчера по улицам Вышеграда. Обратили внимание на немалое количество молодых мужчин и парней. Возраст — 20-35 лет. И это в стране, о которой принято говорить, что "все население поднялось здесь на борьбу за правое дело".

Чуть позднее из разговора с четниками (боевые отряды сербских монархистов) выяснилось, что дезертирство и уклонение от воинской службы — бич здешних вооруженных сил. Это вовсе не значит, что сербы — плохие вояки. На той стороне — проблемы те же самые, может быть, даже еще в больших масштабах. Люди устали от войны. Плюс к этому надо учитывать: слишком многие до войны жили в здешних местах более чем сыто.

***

Мы на белградском вокзале. Через пару часов поезд на Москву. Правда, в Москву на нем мы не попадем.

Только до станции Чоп. Для нас это уже не принципиально. Билеты до Чоп на руках. Мы едем домой! Какой музыкой звучит для нас эта фраза.

До Белграда добрались не без приключений. На границе Сербской республики и Югославии автобус остановил патруль военной полиции. Из всех пассажиров маршрута Вышеград-Ужице эти громилы в синей форме особым вниманием оделили только нас, русских. Нас вывели из автобуса. Выстроили в шеренгу. Потом грянул шмон, равного которому в жизни я не видел. Нас охлопывали, ощупывали, заставляли крутиться, вертеться, расстегиваться. Самым тщательным образом полицейские распотрошили наши сумки. Все вещи, имевшие хотя бы какое-нибудь отношение к военному быту, изымались.

Столь пристальное внимание военной полиции к нашему багажу имело под собой серьезные основания. По устоявшейся традиции русские добровольцы, возвращаясь домой с югославских фронтов, прихватывали с собой кое-что из оружия. Нет оснований осуждать их за это. Ведь оружия на югославской земле ныне более чем достаточно, а в России ситуация такова, что не сегодня-завтра "полыхнет".

И на этот раз тщания военных полицейских имели вполне конкретные результаты. Уже в первые минуты шмона на земле образовалась внушительная пирамида из гранат и штык-ножей. Более крупных трофеев сербам на этот раз не досталось.

За час до отправления поезда зашли в магазин. Купили в дорогу несколько бутылок виноградной водки. Пить начали в привокзальном сквере. Странно, но ракия, ранее известная дурным привкусом и скверным запахом, пилась как вода. Обшей складчины не получилось. Пили, объединившись в пары и тройки. Кое-кто вовсе отказался участвовать в застолье, решив сэкономить максимальное количество валюты.

Я пил в паре с Серегой-пожарником. К этой процедуре он отнесся с особой серьезностью. Незадолго до отъезда в Югославию Серега лечился от известного пристрастия. Нарколог строго предупреждал его, что после лечения употребление любого алкоголя не просто нежелательно, но и опасно.

Помня о пугающем предупреждении нарколога, Серега для начала как-то по-особенному, совсем по-кошачьи, отхлебнул из стакана. Объяснил:

"Подожду, что будет. Потом видно будет..."

Однако алкоголь усваивался серегиным организмом прекрасно. После каждого глотка он причмокивал, делал недоуменное лицо и приговаривал:

"Слаб укольчик-то, ох, слаб..."

 
 
Рейтинг@Mail.ru

Яндекс.Метрика